Заведующий клубом с трудом сдерживал естественное желание взять «артиста» за грудки. Я тоже чувствовала себя не в своей тарелке и рассуждала сама с собой: «Странные все-таки иногда попадаются люди. Он сам по себе наглый или неверно сориентирован? Почему за дураков нас держит? Обидно! А может, эти артисты не из Москвы, а обыкновенные провинциальные, заезжие халтурщики? Нас надули?!»

Наконец, на сцене появилась группа певцов. На них были брюки, которые год не помнили утюга. У одного артиста шнурки на ботинках развязаны, другой — в спортивных тапочках. Они странно волочили ноги и звучно шаркали подошвами по сцене. Репертуар их был довольно незатейливый, но пели они хорошо, и я перестала обращать внимание на их внешний вид. Заслушалась. Правда, чувствовалось, что для «куражу» или «для сугреву», как сказал мой сосед по окну, «они, наверное, по стаканчику первача все-таки приняли на грудь». Вели себя очень уж свободно и раскованно. Потом рокотал могучий бас в лице пожилого, но очень приятного человека. Он пел невероятно проникновенно и глубоко. Зал восхищенно молчал.

Вслед за ним выступала группа артистов разного возраста с политической сатирой. Один, самый старый, меня поразил. Я сначала на него не обратила внимания. Невзрачный, худосочный, сутулый, несимпатичный какой-то. Как в деревне сочувственно сказали бы — «страшненький». И вдруг, когда он изображал злого капиталиста, я замерла от удивления. Всего один лаконичный жест — и передо мной жутко пакостный тип, загребающий золото жадными горстями!

Острый стыд за первоначально необоснованное, примитивное раздражение сначала взорвал меня, потом утих. Теперь я с благоговением смотрела в мудрое и поэтому привлекательное лицо. Вот он неуловимым светским движением повернул голову, вздрогнули брови и заиграли тонкие поразительно подвижные, словно черви, пальцы... Кто теперь передо мной? Чья судьба? Одним ярким мазком артист выписывал характер. Каждый штрих, каждая деталь важны для изображения внешнего и внутреннего мира героя.

Старик ниспровергал, осмеивал, жалел своих героев, а я не сводила с него глаз, поглощая, пожирая его целиком. Ни гомона в зале не слышала, ни реплик других актеров. Во всем мире в данный момент для меня существовал только он, несомненно, — Настоящий Артист. Артист до мозга костей. Я чувствовала его сердцем, плечами, даже кончиками пальцев. Я осязала его слова и жесты. Мне казалось, что между нами образовалась какая-то физическая связь. Для меня он был состоящим из таланта говорить, передавать, заставлять воспринимать, понимать умом. Вот оно, настоящее искусство! Я захлебывалась восторгом...

Девушка-акробат всем понравилась. Гибкая как змея. Потом выступала немолодая артистка в ярких павлиньих одеждах. Она с трудом делала мостик, ноги у нее дрожали, и сквозь лохматые одежды проглядывали толстые складки кожи.

— Бедняжка, до пенсии ей не дотянуть на такой должности, — вздыхали женщины с нашей улицы.

Какофония очень громкой музыки, сопровождающей гимнастические номера, закладывала уши и мешала размышлять.

Публика чутко реагировала на каждое выступление и неистово хлопала каждому понравившемуся артисту.

Концерт заканчивал высокий ловкий жонглер. Шарики, булавы, тарелки так и вились вокруг него как живые. Ни один предмет не упал на пол. «Талант! Талант!» — восторженно кричали зрители.

Когда мы шли домой, отец сказал:

— Теперь целый месяц ребята будут жонглировать на переменах чем попало. Может, и среди наших детей такой же самородок отыщется?

Невольно разговор переключился на спектакли, с которыми выступали в клубе наши педагоги.

— А Чехова наши учителя как настоящие артисты играют. Вот бы составить программу по-другому: один номер приезжие артисты исполняют, другой — наши, местные. И пусть бы Виктор Никифорович на бутылках сыграл, а Дмитрий Федорович — на двуручной пиле. У нас тоже есть чему поучиться! — воскликнул брат Вова.

— А мне очень понравился спектакль «Недоросль», который ставили десятиклассники. После них захотелось прочитать пьесу, — солидно выразил свое мнение Ленчик.

— А наш Валька Потанов научился чечетку выбивать так, что в сельский клуб на его представления сбегаются девчата со всей округи. С лихостью, с блеском выступает, в сумасшедшем темпе! Но больше всех мне запомнился Артемка с Некипеловки. Он здорово придумывает и разыгрывает интермедии из жизни села. У него удивительное чувство времени. Мне кажется, в интермедии важна краткость и скорость исполнения. Артем играет искрометно, весело. В несколько секунд проявляет характер своего героя. И пьяницу показывает, и вора-кладовщика, и пожарника. Достается от него и женщинам. Его полное, круглое, веснушчатое лицо так тонко передает и невыразимую радость, и глупое безразличие, и черное горе. Публика лежала на лавках, утирая слезы и захлебываясь беспрерывным смехом, когда он прошелся по сцене в длинном сарафане, повторяя ужимки буфетчицы. Зал буквально ревел от восторга. «Вот бы кого в город, в артисты», — говорили зрители.

«Как талант, так сразу в город. Пусть радует своих селян», — возражали другие. Артем им ответил серьезно: «Я из дому — никуда!»

Когда я закончила свой восторженный монолог, отец, поджав губы, сказал с легкой надменностью:

— Теперь я осведомлен, откуда ноги растут и уши торчат.

Сообразив, что проболталась, я принялась торопливо оправдываться:

— Мы с Зойкой через форточку, только два выступления посмотрели. Со смеху чуть с окна не свалились.

И для пущей убедительности добавила:

— Я недолго стояла, только Артема послушала и бегом домой.

Настроение немного погасло.

Но все равно здорово, что артисты приехали! Впечатлений — ворох!

КРАСОТА

Приехала из дальней деревни бабушкина родня. Во двор вошел огромный, краснолицый мужик. Маленькие серые глаза смотрели подозрительно и недобро. Начинающие седеть, желтоватые, прямые волосы неровными клоками торчали из-под надвинутой на лоб замусоленной кепки. Лицо небритое. Воротник рубашки не прикрывал толстые красные складки затылка. Широкие брюки, заправленные в кирзовые сапоги, сидели на нем мешком. Ремень застегивался ниже живота. Поздоровавшись, он сразу лег отдыхать. Его бойкая, приветливая жена, разворачивая подарки, не замолкала ни на минуту. В кирзовых сапогах и несуразном темном костюме, она выглядела неотесанной колодой. Румяные щеки гостьи вылезали из-под платка и контрастировали с грубой серой тканью.