Лена расслабилась, расплылась в приятных воспоминаниях.

Вдруг в ее голосе послышались нотки озлобления, и мне сразу захотелось укрыться от всех бед и горестей неправильного мира. Лена, нахохлясь, медленно и хмуро продолжала:

— В первом классе я часто брала подарок с собой в школу, потому что скучала по Раисе Ивановне. Раз на уроке я рассматривала пупсенка и чуть не плача вспоминала любимую воспитательницу. Уже не помню, почему мне было в тот день так грустно. И вдруг учительница Тамара Гавриловна отобрала куколку. Я так просила, так умоляла вернуть ее мне! Напрасно! Она насмешливо смотрела на меня, и от этого было еще тяжелее. Так я лишилась первого в жизни подарка. Теперь я понимаю, что не имела права на уроке отвлекаться, но тогда я была так измучена расставанием, новой обстановкой, что могла утешиться только любимой игрушкой...

Чувствую, как в Лене нарастает гнев, ярость, обида, слышу, как приумножается сила и горечь мучительных стонов. От них тревожно дрожит и вибрирует вокруг нас горячий воздух.

— Мы не любили свою первую учительницу. За каждую провинность она била по голове так, что указка ломалась пополам, а голова трещала как переспелый арбуз. Ругалась как тысяча чертей. У меня плохое зрение, а я сидела за пятой партой и не видела, что учительница пишет мелом на доске. Надо быть совсем дурой, чтобы не заметить мою злополучную близорукость. Учительнице было невдомек, что изображения предметов для меня растекались в бесформенное пятно, усеянное дрожащими тенями. Очков у меня тогда еще не было. Я чувствовала себя обойденной судьбой и очень страдала от комплекса неполноценности. Как-то настала моя очередь читать предложения. Я попросила разрешения подойти ближе к доске. Тамара Гавриловна зашла со спины, подняла меня за уши и понесла к доске. Ноги мои болтались, а она все держала за уши и била меня лбом о проклятую доску, приговаривая: «Я всех вас научу видеть». Потом водворила на место. Долго это продолжалось... А почему у тебя нет кукол? — неожиданно прервав жуткие воспоминания, удивленно спросила Лена.

— У меня своих никогда не было, — ответила я и замолчала, испугавшись своей откровенности.

— А сколько тебе лет? — поинтересовалась Лена, не заметив моего волнения.

— Тринадцать.

— Мне тоже. Раньше мы сами делали игрушки. Брали бумагу и вырезали кроватки, а в них укладывали спать свои пуговички. У них ведь две дырочки — глазки. Потом кроватки с «детками» ставили вдоль стены и ходили друг к другу «в гости». Маленькой я не испытывала жалости к людям. Я жалела мягкие игрушки с оторванными лапами. Мне казалось, что взрослые люди не чувствуют боли, а игрушки беззащитны. Их могут бросить, пнуть ногой, разорвать и вообще забыть. Защищая любую игрушку, я готова была драться не на жизнь, а на смерть. Смешно? Да? — спросила Лена, доверительно заглядывая мне в глаза.

— Нет. Для тебя они были живыми и главными друзьями. Они не обижали тебя, — ответила я и вздохнула с чувством глубокого облегчения, опрометчиво предполагая, что горькая душещипательная история не имеет продолжения.

Лена грустно улыбнулась:

— Знаешь, раньше, сама того не подозревая, я была такая глупая и бессердечная! Однажды так расшалилась на «тихом часе», что встала на спинку железной кровати во весь рост и запела. Я не мастак в вокале, но в тот момент так увлеклась, что забыла, где нахожусь, и в разгаре выступления шмякнулась на пол. Страшная боль, слезы, истерика! Тут как очумелая воспитательница несется, криком кричит: «Кто нарушил тихий час?!» Она была слишком рассержена, чтобы выслушивать оправдания. Целый час распиналась. А когда, наконец, увидела меня лежащей на полу в слезах, принялась искать виновного. Я испугалась, что сгоряча врежет... всю душу вытрясет, и свалила вину за шум на соседку по кровати, которая все это время спала праведным сном. Ее взяли под микитки и всыпали по первое число, потом в угол на горох поставили, а меня отправили в больницу и наложили на ногу гипс.

— У тебя есть хоть капелька совести! Разве можно так поступать с друзьями! — вскрикнула я возмущенно.

Лена торопливо и нервно оправдывалась:

— Потом в больнице сожалела, чувствовала себя последней сволочью. А в тот момент... ну, понимаешь... нога жутко болела, боялась, что отлупит, не разобравшись, что я покалечилась... у нас всегда так... все как-то само собой получилось...

Все мои мысли и чувства были на стороне незаслуженно наказанной девочки. Я молчала потому, что имела неоспоримое мнение на этот счет и не терпела никаких возражений и запоздалых угрызений совести. Я больше не хотела изливать свое негодование, но и не желала лицемерить, изображать сочувствие. Лена струсила. Никто из моих друзей так не поступал! Пауза затягивалась. Я не представляла, как разрядить сложную ситуацию, а уйти в такой напряженный момент считала неправильным. Лена, справившись с ощущением неловкости, продолжила рассказ:

— Когда я вернулась в детдом, меня ожидал друг Сашка. Он каждый день тайком пробирался в нашу комнату, успокаивал меня, поглаживая больную ногу, и в конце концов засыпал на полу возле моей кровати. Нас до сих пор зовут жених и невеста. Мы любим вместе в любую погоду смотреть из окна и мечтать. Я представляю, как вырасту и построю лестницу до неба. И тогда все, что там есть, станет моим: домик из облаков, цветущий сад и счастливая тишина.

Я удивленно воскликнула:

— Надо же! Я тоже часто представляю, как поднимаюсь в небо по золоченой, красиво изогнутой воздушной лестнице, ведущей к счастью, — удивленно воскликнула я. — Особенно люблю помечтать, после того как в невыносимо пресные, скучные минуты уныния перед сном слишком много, ужасно нудно и тоскливо рассусоливала.

— Но чаще от обиды на неудачную жизнь на меня нападает безрассудная бесшабашность. Трагедия несбывшейся мечты! В жизни все происходит обратно ожиданиям, поэтому хочется такую отвратительную заварушку устроить, чтобы все запомнили! Можешь быть абсолютно уверена: я не хочу и не могу отказать себе в таком удовольствии! Плакать обо мне все равно некому. И для общества никакой невосполнимой потери. Жизнь мне неинтересна. Мой удел — одиночество. Пусть все горит дотла ярким пламенем! Одним словом, моя жизнь — дерьмо собачье. Тоска верх одерживает надо мною. Становится досадно, обидно, завидно... На душе пустынно, темно. Я плыву по течению, а иногда острые моменты ищу от скуки, чтобы звезды казались ярче, — патетично заявила Лена.

— Не понимаю тебя! Небо в алмазах бывает от радости, — возразила я, досадливо поморщившись.

— Ну, кому от чего. У тебя от конфет, у меня от подзатыльников, — хмуро сказала Лена и пошла к своим.

От этой встречи на душе у меня остался тяжелый и горький осадок. Я искренне сочувствовала Лене, но со многим, с очень многим не могла согласиться. Настроение испортилось. «Я понимаю — в детдоме несладко. И что же? Всем мстить? И в кого тогда можно превратиться!» — думала я, сумрачно шагая по пыльной дороге, ведущей к дому.