— У нас не учителя, а свора злобных сорокалетних старух. Молодость растеряли, а мудрости не набрались, — зло сквозь зубы процедила Лена. — Их только выражение послушного тупоумия в нас устраивает. Мы подмечаем в учителях смешные или слабые стороны и устраиваем проделки не абы кому, только плохим. Вот недавно учительница по пению пришла такая расфуфыренная, точно полная дура. Ну, мы ей лягушку подложили и сломанный стул подставили. «Тортилла» открыла журнал, а лягушка как прыгнет ей на шею. Она хлоп со стула! За сердце схватилась. Смеху было! А в наказание нас заставили почистить четыре ведра картошки.

— А что она плохого вам сделала? — не разделяя радости новой подруги, спросила я.

— Противная она! На хор всех загоняет, — сердито ответила Лена.

— Насчет хора учительница не виновата. Она указание директора выполняет. Учителям приходится придерживаться всяких предписаний, инструкций. Мы тоже отбываем эту повинность. И от своих подшефных я требую аккуратного посещения кружков, — сурово возразила я.

— Задолбала ты меня совсем как моя классная. Та тоже носится со своей общественной работой как с писаной торбой! Я ей в лицо об этом говорю.

— Она для тебя старается, развивает, приучает не бояться выступать перед коллективом, а ты ведешь себя, как я во втором классе, когда родной дедушка удочерил меня после детдома. Тебя некому учить, как строить отношения со взрослыми. Долго еще будешь шишки набивать. Мне до сих пор достается. Бабушка говорит, что все хорошее и плохое закладывается в раннем детстве. Мы с тобой много упустили.

Лена задумалась, а потом уверенно сказала:

— А вот воспитательница точно заслужила наказание! Чуть кто провинится, она тапочками сразу же по морде или по голове. Мы подсмотрели, что она, когда переобувается, носки сушить на горячую трубу вешает, и обрезали их, чтобы пальцы высовывались. А еще кнопок в обувь насыпали. Теперь она не переобувается и нам тапками не достается.

— Думаешь, нудные лекции лучше тапочка? — засмеялась я. — Если я виновата, то прошу прощения и помалкиваю. Чего сдуру пузыриться? Меня злит только то, что за баловство мне влетает больше, чем другим. Манера у многих такая — больше требований предъявлять к детям учителей. Я психую, но осаживаю себя. Знаешь, учителя часто прощают нашу несдержанность, — вздохнула я, искренне сожалея о своем беспокойном характере.

И тут же рассмеялась:

— Мне знакомая студентка рассказывала, что ее друзья злому преподавателю математики Михаилу Викторовичу Федосееву галоши гвоздями к полу прибили. Он их в углу на входе в аудиторию оставлял, когда на лекцию приходил. Тот преподаватель одни тройки и двойки на экзаменах ставил и студентов стипендии лишал. Потом ему еще гроб с доставкой на дом прислали. Он не обиделся, только сказал: «Пригодится». Ему уже семьдесят лет тогда было.

— Видать, он с юмором, — хохотнула Лена.

— Да, такой «юморист», что каждый год один-два студента из-за него в психушку попадали, — сердито фыркнула я.

— Ух, я бы ему задала! Никому не спускаю обиды!

— А я злиться долго не могу, а ненавидеть вообще не умею. Мне один мальчишка сказал, что я вроде бы ни рыба ни мясо.

— А ты его, дурака, больше слушай, — засмеялась Лена.

Чувствую, беседа увядает.

— Ой, Лен, мне пора. До свидания, — заторопилась я.

— Пока, — кивнула она в ответ и опрокинулась в мягкую луговую траву.

ВОРЫ

Возвращаюсь домой от сестры Люси. Меня догоняет Оля из параллельного класса. Мы ровесники, но она на голову выше меня, широка в плечах и с резким, грубым, громовым голосом. Зажав меня в тиски огромными ручищами, она радостно сообщила:

— Представляешь, вчера ходила со старшими в парк. Тайком, конечно. Пристали ко мне трое. Один маленький, другой толстый, а третий худой, с редкими волосами на маленькой голове. Тут из-за поворота как выскочат два морячка, вмиг разбросали хулиганов, и пошли меня провожать...

В какой-то момент Оля сама почувствовала, что завралась и, смутилась. Возникла неловкая пауза. Я молча считала голубые полоски на ее короткой линялой «матроске». Но уже через пять минут Оля опять рассказывала невероятную фантастическую историю, происшедшую с ней, и ее гортанный хохот далеко разносился по лугу. Я понимала Олю, но чувствовала себя с ней неловко и неуютно. Пришлось терпеть ее общество до самой реки. Тут наши дорожки разошлись.

Я направилась к знакомым тополям. Лена нахохлившимся воробышком уже сидела на дереве.

— Привет! — окликнула я подругу.

— Наше вам с кисточкой, — просипела Лена.

— Чего не купаешься? Простыла?

В ответ получила сердитое сопение. Мне захотелось развеселить подругу, и я затарахтела:

— День сегодня удивительный, ну точь-в-точь, как тот, когда нас в пионеры принимали. Только сегодня теплее. Ой, сколько с нами классная вожатая возилась! Петь, танцевать учила. А еще поставила спектакль, в котором я должны была играть роль мамы. Слова я выучила, но на репетициях все время смеялась, когда говорила строгие взрослые слова. Представляешь, весь седьмой класс над нами тогда шефствовал!