Впрочем, сами по себе человек и растерявшийся от превращения начинающий вампир не слишком беспокоили, а вот заботы, что они принесли с собой — ещё как. Отдельная личность ничего не могла мне сделать — организаций следовало опасться.

Предложив подопечному лечь и отдохнуть, (ну это для тех, кто слушал с орбиты, а он ведь представился агентом именно оттуда) я сел рядом и принялся выцеживать информацию, хорошо зная, что период первичной потерянности довольно быстро сменится осторожной подозрительностью. Парень и не пытался запираться. Он откровенно заявил, стуча от спешки не по тем клавишам, что «свои» его теперь непременно «ликвидируют» и выбора нет, кроме как искать защиты у вампиров, одним из которых ему не повезло стать.

«А откуда они узнали, что ты вампир?» — задал я резонный вопрос.

«Они, наверное, ещё и не знают, но когда проведают, мне не жить».

Верне пребывал в полной уверенности, что в нём, помимо передатчика, заключена и капсула с ядом, и активировать её не составит труда его кураторам и на расстоянии. Я бы на его месте больше опасался открытого нападения, но спорить не стал. Бояться иногда полезно. Я ведь именно этим способом выжил и с тех пор не жаловался.

К сожалению, существенных сведений добыть удалось немного. Юноша даже задания своего не ведал. Велели ему немного: прикрывать дамочку и, если получится, сблизиться с кем-то из монстров. Явно он для организации служил более расходным материалом, чем настоящим шпионом, но я полагал, что сумею извлечь пользу и из того, что есть.

О жизни во внешних мирах рассказывал он мало и неохотно, да я и слова не все понимал, относя эту странность за счёт давней разобщённости двух миров. Проблемы обитателей прочей вселенной из нашего захолустья казались уже неясными. Впрочем, узнанное я запомнил, надеясь разжиться впоследствии развёрнутой информацией. Раз заорбитное человечество, века назад добродетельно загнавшее нас в карантин, решило сунуть на планету любопытный нос, значит имело на то резон. Задачей своей и других старших я видел теперь извлечение из происходящего пользы для собственного народа. Конечно же, я говорю обо всём населении планеты, а не только изменённых. Да, мы воевали друг с другом, но ведь научились потом сосуществовать, а Земля бросила колонию насовсем. Смотрели на нас с орбиты глаза и пушки, не давая толком развиваться и глубоко дышать. Любви к прародине и её обитателям такое положение вещей не добавляло.

Я постарался отвлечься от мрачных дум, чтобы не разбудить в себе лишний гнев. Слишком многое выглядело странным, чтобы стоило хоть чему-то доверять. Я так и делал.

Велев этому подопечному тихо сидеть в норе, я отправился к другому. Разговор двух незнакомцев в кафе долетал до меня фрагментами, но сложенная из них мозаика настораживала, потому я решил вплотную заняться человеческими играми. Верне всё равно предстояло вскоре свалиться от быстрого изнеможения, так что дальнейшие расспросы следовало отложить. Молодые изменённые спали часто, помногу и временами погружались в сон непредсказуемо. Вот я и дал парню возможность отдохнуть. Выживет он или погибнет в ближайшие дни я предсказывать не пытался. Меня устраивали оба варианта, а раз свои не спрашивали, что он предпочитает на выбор, так и мне не стоило проявлять неоправданный гуманизм.

Никон бродил по квартире и появление моё встретил без особого восторга, но и без видимого страха. Поглядел насторожённо и даже слегка кивнул, демонстрируя зачатки вежливости. Я сказал:

— Не дёргайся, кусать не буду, пока новая порция кровушки не накопится в жилах. Овцу стригут, когда шерсть отрастает, раньше — смысла нет. Поговорить надо.

— О чём? — спросил он устало.

Переутомился, видите ли, есть мою еду и изнашивать мою одежду. Я-то полагал, что мы всё решили. После того, как я в первый раз забрал законную дозу пищи, Никон в обморок не хлопнулся, а напротив, начал соображать. Люди быстро понимают свою выгоду.

— Значит, ты даёшь мне какое-то время? Мне придётся жить с тобой в одном доме и кормить?

Я подтвердил. Он вновь заикнулся, что спальню лучше делить с девушкой, но попытка увильнуть от обязанностей не прокатила. Я снизошёл до более подробных пояснений.

— Ты сам-то имел дело с дамами? Домогаешься их — ты извращенец, не домогаешься — импотент. Женщины — сосредоточие вопросов, обид и претензий. Им постоянно что-то нужно: от модных тряпок до признаний в любви. Они хотят заполучить мужчину целиком, и я их не осуждаю, видя в том полезный закон природы, но сам для присвоения просто не гожусь. Ты дёрнулся раз-другой в самом начале, а потом дрых спокойно до тех пор, пока не возникла объективная потребность встать и выйти. Как я после этого могу променять тебя на девушку, сам подумай? Мне ведь требуется только покой.

Он, наверное, осознал, как облажался, проявляя покладистость, но поражение принял мужественно. Впрочем, начни брыкаться и слишком усердно болтать языком, я бы просто не стал растягивать удовольствие, а употребил всего человека в два-три приёма. Он предложил себя целиком.

Не теряя более времени, я усадил Никона напротив и приступил к допросу.

Разумеется, в предмете я отчасти разбирался и до этого разговора, как интересовался понемногу всем происходящим в мире людей, но в свете новых обстоятельств, следовало углубиться в детали, и я терпеливо спрашивал, не заметил ли Никон несообразностей в происходящем на игровом поле? Не слишком ли часто появлялись перед ним одни и те же персонажи, не чрезмерно ли жестоким оказывался очередной этап для обеих сторон?

Человек поначалу заявил, что вообще не вглядывался в лица тех, кто играл роль убиваемых понарошку и всерьёз, истязаемых с той или иной степенью жестокости живых кукол, но я не отступал, варьировал формулировки, где-то нажимал, где-то смягчал, давая передышку и дожал всё же собеседника до смутных, но подлинных воспоминаний.

— Не знаю, — говорил Никон. — Может быть, мне мерещилось. Наверное, как и все почти до меня, я воображал, что справлюсь с естественным страхом, призрак грядущего куша подогреет кровь и проявит таящуюся в каждом из нас жестокость, но я ошибался. Это очень страшно, когда приходится стрелять в людей, пусть тебе и объяснили, что насовсем они не умрут, лишь ощутят боль, да и то преходящую. Ещё страшнее камеры пыток, но прохождение целиком зависит от тех ответов, которые могут дать подопытные и приходится их мучить. Наверное, боль вполне переносима для этих несчастных и им приказано терпеть её лишь до определённого момента, а потом поощрять игрока информацией, но так ведь ещё ужаснее. Ты понимаешь, что добровольно и не ради спасения жизни, (а это многое могло оправдать) ввязался в очень грязное дело и назад уже не шагнёшь, поскольку слишком хорошо понял, что ждёт по ту сторону.