Шрифт:
Дождь смывал остаточные воспоминания о том поцелуе, не оставляя ни следа горечи, сожалений или стыда. Белецкий поднял руки и тщательно вытер ладонями мокрое лицо, точно умылся. Он не врал, когда говорил Кетеван о том, что ему всё равно. Да, её поступок сбил его с толку и взволновал, но… это ничего не значило. В груди ничего не дрогнуло и не отозвалось на её поцелуй. Там всё просто молчало. Словно и не Кети его поцеловала, а какая-то обезумевшая мимолётная фанаточка — сорвала силком поцелуй и растворилась в толпе. Только всё ещё свербела мысль, что его пытаются каким-то образом использовать… но это не имело ничего общего с любовным томлением и романтическими мечтами. Ему не нужна была эта женщина. У него уже была другая. Своя…
Он даже не слишком удивился, когда увидел Кетеван. Она сидела на автобусной остановке, совсем недалеко от ресторана — одинокая, вымокшая с ног до головы, зарёванная и несчастная…
Белецкий обречённо притормозил, понимая, что, несмотря ни на что, не сможет вот так уехать, и распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья.
— Быстро в машину! — скомандовал он. Кети поднялась, обхватив себя за плечи руками, и медленно приблизилась. Мокрая одежда облепила её настолько бесстыдно, что он тут же отвёл глаза. Не потому, что его это как-то задевало. Просто не хотел её смущать. Если, конечно, она в состоянии была думать в данный момент о смущении…
Она села в салон. Он включил печку, чтобы Кетеван хотя бы немного обсохла. Бедняга дрожала так, что у неё в буквальном смысле зуб на зуб не попадал от холода. Белецкий искоса взглянул на неё и вдруг понял, что сейчас, в данный момент, у неё просто нет сил хитрить, изворачиваться и притворяться, ведя какую-то двойную игру. Она — такая, какая есть, словно этим дождём с неё напрочь смыло всю фальшь и шелуху… Она расскажет ему абсолютно всё.
— Ну, что у тебя стряслось? Выкладывай, — со вздохом произнёс он. Продолжая всхлипывать, Кетеван повернула к нему заплаканное лицо и выдохнула одной короткой резкой фразой, словно пуля просвистела:
— Мой сын умирает.
Домой он вернулся уже под утро.
Квартира была пуста. Он неоднократно звонил Галинке, но она не брала трубку, и все его последующие сообщения о том, что он, вероятно, задержится, остались без ответа. Тогда Белецкий решил, что жена просто уже спит, но теперь, очутившись дома, он с порога понял, что здесь никого нет. Это была особенная тишина. Её невозможно было ни с чем перепутать.
Когда же он зажёг всюду свет и прошёлся по комнатам, то обнаружил, что Галинка исчезла не просто так.
Она собрала чемодан и уехала.
ЧАСТЬ 3
Теперь наоборот. Мне сорок,
А клёну и берёзе — шестьдесят.
И я сквозь ветви так же пялю взгляд,
Как одурманенный ребёнок,
Туда, где нет домов до горизонта,
Где поезда и лес — граница фронта,
И небо нераздельное над ним.
Туда — мечты, гудки, салютов море,
И понимание, что будет много горя,
Но это где-то впереди, чёрт с ним.
Теперь со мной оно, и Он со мною.
Несчитаны ошибки за спиною.
Что, Господи, с собой я натворил?..
Квартира номер семьдесят шестая —
Как год рожденья. Осень золотая,
И первый снег на листья повалил…
Даниил Страхов1995 год, Москва
Первым человеком, которого Белецкий встретил в начале учебного года, оказалась та самая блондинка с косичками, на чьём прослушивании ему довелось поприсутствовать в июле.
— Ой! — воскликнула девушка, когда они едва не столкнулись в дверях Щукинского училища. Белецкий вежливо посторонился, давая ей возможность пройти первой, но блондинка уже вперила в него любопытный взгляд огромных серых глаз.
— Ой, — повторила она, на этот раз обрадованно, — здравствуйте!.. А вы меня не узнаёте?
Он шутливо продекламировал:
– “Ужель та самая Татьяна, которой он наедине, в начале нашего романа, в глухой, далёкой стороне, в благом пылу нравоученья читал когда-то наставленья, та, от которой он хранит письмо?..”*
— С ума сойти, — ахнула девушка, — вы что, всю поэму наизусть помните?! Хотя чему я удивляюсь, это как раз ожидаемо…
— Почему это? — заинтересовался он. Она смущённо улыбнулась, поправляя выбившуюся из причёски белокурую прядь.
— Мы с мамой приходили на вечер чтецов в учебный театр. Я тогда только готовилась к поступлению, часто бывала здесь… и вас хорошо запомнила. Вы так здорово стихи читаете!
— Спасибо, — ему была приятна похвала, приятна и эта милая девчушка. — А вы, стало быть, поступили всё-таки? Можно вас поздравить?
— Да, — она радостно кивнула. — Так волнуюсь, всю ночь сегодня заснуть не могла. Всё-таки, первый учебный день!
— Ну тогда бегите, чтобы не опоздать, — он ободряюще улыбнулся ей. — И желаю вам удачи, Татьяна Ларина!
Она засмеялась.
— Вообще-то, меня Аня зовут. Аня Журина.
— Очень приятно. Саша… Белецкий.
— Спасибо вам, Саша. Ну… наверное… то есть, я хотела сказать… может, ещё увидимся? — неловко пробормотала она, трогательно краснея.