— Спасибо, Сандро… — прошептала она.

— Пока не за что. Пойми, я ничего не могу обещать и гарантировать.

— Знаешь, — помолчав, спросила вдруг Кетеван, — что я чаще всего вспоминаю о тебе?

— И что же?

— Тот прощальный поцелуй на перроне.

Белецкий в недоумении приподнял брови, ожидая пояснений.

— Даже Аслан так не обмирал и не сходил с ума, когда я его целовала. Наверное… — теперь её было едва слышно, — наверное, никто в жизни никогда не любил меня так, как ты.

Он даже не сразу нашёлся, что ответить.

— Это ты сейчас опять палочкой в рану тычешь? Просто из любопытства, как я отреагирую: заору, истеку кровью или переживу как-нибудь?

Кетеван смутилась.

— Что ты… совсем нет. Я… действительно сожалею, что не слишком-то берегла тебя тогда.

Он никак это не прокомментировал, просто ещё раз взглянул на часы и, спохватившись, завёл машину.

— Ладно, поехали, поздно уже… Я отвезу тебя домой.

1997 год, Москва

Заключительный — четвёртый — курс в Щуке пролетел ещё быстрее, чем предыдущий. Никто и оглянуться не успел.

Белецкий уже второй год снимался в долгоиграющем историческом сериале “Петербургские трущобы”, который всё никак не хотели сворачивать, поскольку он пользовался искренней любовью телезрителей. После пилотных десяти серий стало понятно, что народ не готов расставаться с полюбившимися героями, и были быстренько дописаны и отсняты новые эпизоды. А затем — ещё и ещё…

В целом, Белецкому очень нравилось сниматься. Съёмки проходили в северной столице. Ему, как студенту, пошли навстречу и даже подогнали в сценарии график эпизодов специально под героя, которого он играл. Это было очень удобно: можно было почти не пропускать занятия в училище. Каждые выходные он исправно мотался в Питер.

Старшие артисты — матёрые, признанные звёзды — относились к своим юным коллегам очень тепло и всегда были готовы помочь дружеским советом и подбодрить.

Роль была не то, чтобы главная, но запоминающаяся, не проходная. Белецкий становился всё более и более узнаваемым. Теперь и шагу нельзя было ступить без того, чтобы кто-нибудь не завопил в восторге: “Ой, смотрите, корнет Салтыков идёт!” Девушки висли на нём пачками. Страшно сказать, сколько их прошло тогда через его постель: вздумай он подсчитать точное количество — сбился бы со счёта. Взрослые партнёры по съёмочной площадке подшучивали над ним: "Дорвался до сладкого — смотри, пацан, не лопни!"

На самом деле, он не “дорвался”. У него сложилось к этому примерно такое же философское отношение, как к еде и питью, без фанатизма. Испытываешь жажду — нужно напиться. Голоден — необходимо поесть. Хочется секса — следовательно, надо с кем-нибудь переспать, благо, недостатка в желающих не было. Зачем отказываться от того, что само плывёт в руки? Ему же легче, не надо тратить время на эти предварительные шаманские танцы с бубнами — ухаживания и прочую ерунду.

Никто и предположить не мог, что за благополучным, даже сияющим внешним фасадом этого юного красавчика скрывалось сильнейшее эмоциональное опустошение. Он был в отличной физической форме — но невероятно измучен морально, выгорев буквально дотла. До предела. Все его эмоции словно поставили на “стоп”. Он застыл, замер изнутри, перестав испытывать какие-либо чувства. Тепло, привязанность, симпатия, не говоря уж о влюбённости — всё это было не для него. Словно скользило мимо, не задевая даже кожу…

В училище он ограничивался тем, что просто смотрел на Кетеван издали. Ему хватало и этой малости… Они не разговаривали уже очень долго: не ссорились, просто постепенно стали друг другу совершенно чужими. Их по-прежнему ставили вместе, в пару — на танцах и на этюдах; они вдвоём выходили на сцену во время учебных спектаклей… Работали в дуэте они всегда отменно, слаженно, искренне поддерживая друг друга. Но едва их отношения пытались хоть чуть-чуть выдвинуться за рамки профессиональных, взгляд Белецкого моментально потухал. Он замыкался в себе и продолжал своё упорное молчание, которое не могли разбить робкие попытки Кетеван поинтересоватся, как у него дела, какие новости.

“Зазнался, — пошёл шепоток по училищу. — Звёздная болезнь накрыла, мы ему теперь не ровня, рылом не вышли!”

Однажды, опаздывая, он ввалился в аудиторию и обнаружил там одинокую Анжелу. Она сидела в совершенно пустом помещении и рыдала навзрыд.

— Что случилось, Климова? — поинтересовался он участливо. — И где все?

— Занятие отменили, — всхлипнула она.

— А ты чего тут сидишь, не уходишь? Кто тебя обидел?

— Вали отсюда, — сердито отозвалась она, утирая распухший красный нос платком. — Не твоего ума дело… тоже мне, добренький нашёлся. Да тебе на самом деле насрать! Как и всем остальным…

И такой у неё был страшный, отчаявшийся голос, что он вдруг по-настоящему испугался.

— Анжел, что с тобой?

И она, поддавшись его сочувствуюшему тону и взгляду, вдруг одним махом выложила, что беременна, аборт делать уже поздно, да она и не стала бы, боится, что потом вообще не сможет иметь детей, а будущий счастливый отец послал её куда подальше, потому что он взрослый и уважаемый человек, у него другая семья, официальная, в которую какая-то провинциальная студентка ну никак не вписывается.