Вечером Мордасов покормил бабку, протер лосьоном, будто покрытое корой лицо старухи, шею и подмышки, удивляясь, что бабка почти не потеет. Может и впрямь святая. Напоил чаем с финским печеньем, отложенным в булочной по ту сторону путей, тактично осведомился, не примет ли бабуля его дружка то ли с отцом, то ли с братаном старшим, то ли с другой какой родней.

– Слаба я, Сань, духу не хватает, чтоб приязнью человека отогреть, я ж приязнью лечу.

– Ну, ба, - Мордасов прикидывал, что отделаться от Шпына не удастся, - они сюда приедут, я им велю, чтобы тары - бутылок там разных, других емкостей понавезли, а ты им водицу посвятишь, пусть горемычный сродственник попьет ее, всех дел-то, ты святить воду можешь, не спускаясь с кровати. Не могу отказать - важный человек, по заграницам раскатывает.

– Посёл, что ль?
– Бабка то ли смеялась, то ли всерьез, не поймешь.

– Посёл-осёл, - не утерпел Колодец, согнал гримасу - натурально, ба, нужный человек, понадобится тебе снадобье не наше, подмогнет да и другое что.

Бабка отвернулась к стене, натягивая на худые плечи скоморошье лоскутное одеяло, в глазах ее внук углядел тоску особенную и впервые проняло его: вот она смертная мука, не то чтоб большая тоска, нестерпимая, а именно смертная, предшествующая расставанию с жизнью.

Мордасов долго не уходил, вертелся бездельно в бабкиной каморке, зная, что старая не спит и весь мир для нее сейчас стянулся до пропитанного клеем газетного пятна под отколупнутым куском обоев. Мордасов вышел на кухню за тряпкой, вернулся, полез в красный угол, протер иконы, расправил мертвые цветы - поставка Шпына, сработаны под голландские тюльпаны, разгладил на бабке одеяло, подоткнул в ногах, выровнял носки тапочек. Бабка внука знала хорошо, если чем бог и оделил щедро упорством, с места не сдвинешь, пока своего не добьется; худые плечи вздрогнули под разноцветными лоскутами, сивая дуля-пучок на затылке дернулась и, не оборачиваясь, прямо в стену бабка прошелестела:

– Ну бог с ними, ну вези, страждут люди, как откажешь, може последнее добро в жизни состворю, - помолчала, сглотнула слюну, - може последнее?..

– Ну уж скажешь, - неубедительно опроверг Колодец, - еще потворим добра, ба, куда спешить? в божье царство всегда успеешь, и билеты без брони и путевочка бессрочная, - не удержался, - и бесплатная, так сказать, господь все расходы на себя берет - профсоюзный подход.

Лоскутное одеяло вздыбилось, возмущение давалось старой женщине тяжело:

– Не богохульствуй, Сань! Он ить правда все видит, от него не укроешь!

– Вроде обер-милиционера?.. Заоблачный сыскарь-глазастик!

– Ох, посодють тя, Сань, ох, упекут в невольные жития, бросишься корить себя за насмешки, ан поздно...

– Ба, значит можно везти? Да?
– Мордасов наклонился к бабке, ткнулся губами в полоску сухой кожи на затылке.

Шел дождь, Мордасов натянул куртку и выскочил к телефону-автомату, набрал номер матери Шпындро и, услышав трескучее алло! не здороваясь, не представляясь, обронил скупо:

– Сообщите сыну, чтоб вез! Куда? Он знает. Что? Тоже знает, - и повесил трубку.

Вначале улицы показался Туз треф, сегодня он рассчитался с Мордасовым подчистую, но по списку заимодавца трое с немалыми долгами на отдачу не явились. Мордасов поманил Туза треф, тень пьянчужки покорно шарахнулась вдоль забора в сторону приемщика.

– Туз!
– Мордасов поежился - струйки побежали за ворот - передернул плечами, злобно продолжил: - Туз! Не все кореша сполна расквитались. Где они? Вызнай. Шмон наведи, ты ж спортсменом в душе остался, человеком порядка и режима. Наведи справки у братвы, отчего на отдачу не явились, причины каковы, может и вовсе не желают долги гасить, все про всех, кто не явился, чтоб доложил!

– Стучать что ли?
– скучно протянул Туз и отступил в густую тень под дерево.

– Уж и стучать сразу! Все боитесь замараться, а невдомек, что уж и так по уши в фекалиях, - и, сообразив, что ученостью козырнул не к месту, уточнил, - в дерьме значит. Я те доверяю, Туз, ты мозги не пропил в прах, стеснение да робость тебя еще навещают, укоряешь себя по утрам на вроде б свежую голову. Я те доверяю, Туз, слышь!..

Из тени донеслось с придыханием:

– Так всегда морочат, когда к стуку склоняют, что ж я не просекаю...

Мордасов ринулся в тень, схватил за грудки невидимого возраженца.

– Ты мне брось мудрить, сниму с довольства - по карманам чужим начнешь шнырять в жгучие минуты и сгоришь к ядрене фене, а судимостью пометят, не отмоешься, хоть до крови кожу три.

– Я тех ребят не знаю.
– Туз дрожал и тепло его дыхания туманило очки Мордасова.

– Не знаешь - узнай. Всё учить надо, как глотать, так вы знаете.

– Мы ж больные, собой не владеем... не наша вина, наша беда, - постно и газетно заключил Туз.