И на работе совсем другим взглядом смотрят на жену, которая одной ногой уже там, никто с тебя не спросит, ты уже вне пределов досягаемости, портить с тобой отношения отважится разве только совсем несведущий, которому невдомек, что так просто не посылают в дальние страны и супруга, вознамерившаяся туда отбыть еще до Нового года или еще до какой обозримой даты, не так проста и клевать ее не след, потому что там, в далеке, у них контакты о-го-го! делегации так и шастают, не то что здесь, а уж о презентных выкручиваниях рук вообще нечего говорить. Аркадьева и так себя госслужбой не утруждала, но если Игорь скомандует товсь! тогда и вообще работу изображать перестанет, останется как развлечение - скопище людей, немо искрящихся изнутри вечным вопрошением и тоскливо прикидывающих за что одним все, а другим ничего? И кому это все?! Необыкновенному дарованию, таланту, мозгу, компьютерной мощности?.. Нет, нет и нет! Иные тут законы, потаенная наука. Наташа и сама не постигла все тонкости, только знает выездной, как у блатных вор в законе, фигура, вызывающая уважение и страх; а еще напоминает шарик рулетки, почти никогда не выпадающий из предназначенного круга, уж если попал туда, будет кататься, то на черное похуже, то на красное - получше, но кататься до конца дней своих.

Аркадьева вытянула из пакета дары, что муж таскал на работу. Жалость заволокла глаза, гладила вещи, как кочевник в безводной пустыне последнюю флягу воды: удачно, если роман с Крупняковым завяжется не надолго, до отъезда, чтоб уложиться, разрыв покажется естественным, амуры не затянутся и по возращении ее вроде будут ожидать.

Настурция маялась зубом, и Колодец сострадал ей неподдельно, желая припомнить призрачное соображение, нет-нет мелькавшее перед его мысленным взором, будто в ночи тенью шмыгала летучая мышь. Цоп! Вот оно. Бабка! Надобно сейчас тащить Настурцию к бабке, проверить ее чудодейственную силу, а не то прибудет Шпын, а бабкин дар потускнел или вовсе испарился. Неудобно - Шпын с дарами, сродственника приволок, а тут волшебство не ко времени истаяло.

Настурция меж уколами боли, переворачивающими, искажающими лицо до неузнаваемости в мгновения недолгого облегчения, скорее напоминающего дурнотный сон, исподлобья поглядывала на Мордасова. Безразличен к ее страданиям, глаза под затемненными очками едва видны, будто рыбки на дне давно нечищенного аквариума. Весь в подсчетах и прикидках на будущее, как-то он ощутит себя с пол-лимоном, а может Колодец на большее нацелился; в нем мелкости нет, в его тщедушной жилистой фигурке запрятана мощь, недаром пьянчуги из тех, что мозг уж растеряли, а силы сохранили благодаря Мордасову, звериным нюхом выучивали немалую беду, ожидающую каждого, кто с ним свяжется.

Попили рыжухиного кваса. Настурция сдернула с полки кофту, отложенную падшей дочери Рыжухи:

– Может себе оставить?
– и не выпуская тряпки, - у-у-х! ой! мама родная! ой!

Колодец решительно тронул россыпь выручающих дощечек на дне нижнего ящика стола, откопал "Санитарный день", вывесил рядом с входной дверью на гвозде меж окон, набросил крюк, переложил бумажник во внутренний карман.

– Вот что, цветик зубострадательный. Пошли, - кивок на заднюю дверь.

– Куда?
– Настурция дернулась, вцепилась зубами в запястье и завопила по-кошачьи.

Колодец рванул женщину на себя.

– К бабке пошли! Помирит тебя с болью, хоть на полсуток, а завтра к врачу пошлепаешь.

Охая и причитая, Настурция выбралась на улицу, слезы размыли тушь на ресницах, по щекам бежали черные струйки, - родные сестры побитых дождем пыльных окон комиссионного.

Стручок привалился хозяйски к багажнику машины Колодца, кепчонка поражала числом изгибом козырька и засаленностью, хоть масло жми. Карманы потертого пиджака с чужого плеча распирали невысокие флаконы. Приятельницы Настурции из парфюмерного отдела своей выгоды не упускали: на одних диорах не уедешь, нужен массовый потребитель! Стручок, как раз и слыл цветом массового потребителя. Мордасова Стручок узрел в последний миг, размахивая серо-черными в мозолях ладонями перед носами дружков, руки Стручка застыли, как кукольные, будто кукловоды натянули нити и замерли. Поза лжевладельца машины взбесила Мордасова.

– Пшел на...!
– Колодец взревел, как маневровик на путях.

– При даме...
– Стручок по-гусиному крутанул шеей, взглянул на заплаканное лицо Настурции и потащил дружков на щелястую скамью под деревом, смертельно обгрызенным годами и грязью, не рассчитав звучности своего голоса, поделился соображениями насчет слез Притыки.
– Небось сажают?!

Просвечивающие розовым с желтоватыми мочками уши Мордасова, будто встали торчком - расслышал.

– Поговори у меня еще, пьянь забубенная, - мгновенно вспомнив Туза треф, исправно исполняющего роль старосты запойного кружка, пригрозил, велю Тузу вычеркнуть тебя из списка слушателей, будешь валяться, разинув хлебало, под вагонами в тупиках, ждать, пока смазка тормозная в пасть капнет.

Стручок натянул кепку почти до подбородка и будто укрылся за каменной крепостной стеной.

Мордасов усадил Настурцию, пристегнул ремень, случайно коснувшись упругой, вздымавшейся груди женщины, криво усмехнулся и шваркнул дверью аж стойки пискнули, через секунду вздохнул, пожалев о нерачительном отношении к добру. Машина в облаке пыли двинула, похоже на воздушной подушке, колес и вовсе не видно, плывет себе на серой пелене кастрюльного цвета голубая коробка.

На рынке, ютившемся на задворках станции, Мордасов тормознул и, не взирая на стоны Настурции, откупил бабке кураги - для сердца, узнав в лицо куражиного купца из ресторана; тот тоже признал Мордасова и хотя брал со всех по восемь за кило, ему подмигнул и скинул до шести.

Поднимает коммерцию, отметил Колодец, выходит точно, прибудут торговать гармонь двухкассетную, определенно, уж Мордасов спуску не даст, тут кураги не водится, тут север суровый, репа да свекла, а жить хочется, будто родился в краю вечного солнца, а может еще больше, как раз из-за господствующей погодной тусклости.

В машине Колодец протянул пакет с оранжевокруглыми в меру высушенными плодами Настурции, мол, пожуй, та мотнула головой, застонала, сдерживаясь, будто понимая, что в замкнутом пространстве жестяного короба ее вой нестерпим.