К дому Мордасов подрулил по грунтовой, в ямах и застывших грязевых колеях дороге, объезжая малых детей, чудом управляющих взрослыми изъеденными ржавчиной велосипедами, извлеченными с чердаков, из сараев и подвалов на сверхсрочную службу. Мордасов предупредил Притыку, чтоб при бабке вела себя скромно, не возникала, не жаргонила - бабка наших прохиндейств не понимает, чурается, расстраивается всеобщим размыванием устоев да падением нравов.

– Чаще кивай, на спасибо не скупись. Спасибо, бабуля! И точка. Напусти на себя скромность, ты ж умеешь, думай, что Шпын заглянул и ты вроде за школьницу-десятикласницу норовишь сойти. Так и жми.
– Мордасов втолкнул Настурцию в дверь.
– Это я, ба! Гости у нас. Страдалица одна, зубы умучали. Подсобишь?

Молчание. Колодец перекрестился шутовски и жарко припал к уху Притыки, шепча:

– Каждый раз трясусь... зайду, слово скажу, а она молчок, ну думаю все... осиротел. Любит меня жутко. За так! Не зная, сколько я там насушил, что да как. Для нее я всё, и небо, и солнце, и луна. Все. Так меня никто любить не станет.
– Колодец стянул очки, протер замшевым лоскутом и то ли без очков, то ли от дум, сейчас владеющих Мордасовым, глаза его показались Притыке жалкими, детскими, ничего не понимающими и всего боящимися и, жалея обоих бедолаг, она не удержалась:

– И меня никто. Факт.

К удивлению Мордасова бабка сидела на кровати, а не лежала и ласково смотрела на входящих.

– Помоги, ба! Загибается, - подтолкнул Притыку вперед, отступил к порогу. Даже со спины сама скромность! Тож не промах, хоть и болью мучается, а играет - выкладывается. Молоток. Прямо девочка в школьном передничке, первый класс, все с цветами, родители важные, а деды да бабки с мокрыми глазами. Ай да Притыка! И не подумаешь, что ночи напролет кутит в кабаках с жульманами.

– Что, детка, зубы?
– Бабка притянула женщину к себе.
– Сань, принеси скамейку да водицы, обычной и той, луковицу в полтину, ножик и нитку с иглой.

Притыка боязливо повела плечами: резать-колоть что ль вознамерилась?

– Не боись, - сухая ладошка огладила пышные волосы мученицы, - я пошепчу и полегчает, а ты думай о хорошем. Речка течет, поле зелено прямо к желтому обрыву подступает, пчелы в цветках купаются, люди все добрые и зла на земле отродясь не водилось.

Мордасов принес требуемое, застыл ближе к красному углу.

– Выйди, Сань, - старческий голос окреп. Может и впрямь человек здоровеет, когда нужен другому. Мордасов, в раздумьях, на кухню, оттуда во двор, рука сама нырнула в бочку с малосольными, ноги подтащили к низкому оконцу. Все видно: бабка шепчет, у Настурции в руках крынки с водой проточной и святой, бабка разрезает луковицу на четыре части, каждой стороной трет десны Притыке, та вроде крутит головой, не различишь, видна Колодцу вполоборота, Настурция покорно опускает посуды на пол, вдевает нитку в иголку, протягивает бабке, та сшивает разрезанную на четыре части луковицу и снова шепчет, близко поднеся реставрированный овощ к самому рту и кусочек луковой шелухи прилипает к бабкиным губам, а Настурция уже и плечи расправила, и голова посажена гордо и красиво - боль отступила.

Колодец смотрит на багажник и там, где умещался зад Стручка, ему видится вмятина или блик солнца так падает. Из дверей появляется Притыка, сияя неправдоподобно.

– Ну?
– Колодец и так ответ знает. Притыка вышагивает по мощеной верткой дорожке, обнимает спасителя, целует сначала в губы, а потом опомнившись, в щеку.

– Ну?
– Мордасову хочется получить подтверждение бабкиных умений; Настурция улыбается, тоже лезет в бочку и начинает уплетать янтарный с прозеленью огурчик.
– Я те говорил.

Оставляет женщину во дворе и направляется в каморку. Старушка лежит в лежку, в лице ни кровинки, нос заострился и Колодец клянет себя; знал же, что облегчение одному, хвороба другому.

– Прости, ба. Уж больно мучалась, криком кричала...

Лицо на подушке неподвижно и Мордасов с ужасом догадывается, что недолго ждать скорбного часа, так же будет лежать старая женщина в гробу, скрестив руки на груди в цветах по самый подбородок. А он еще Шпына вызвал на субботу! Сейчас отзвонит и даст отбой. Прикасается губами к восковому лбу, едва теплый и глаза успевают обласкать внука и даже на слово сил хватает:

– Притомилась я, Сань. Иди! Ждет она тебя.

И Мордасов понимает, что бабка приняла Притыку за его девушку. Во дворе Притыка отрывает лопаткой ямку, будто собирается схоронить птенца. Мордасов удивлен: холеные с яркими ногтями руки женщины на захватанном черенке лопаты противу разума, похоже бабочка-красавица оседлала навозную кучу.

– Ты че?
– Мордасов сейчас уже не радеет Настурции; бабке-то плохо по ее вине. Здоровенная деваха потерпела бы, а бабуля, как высушенный листик в мордасовских тетрадках, когда во времена оные он слыл спецом по гербариям.