«Нет у тебя такой возможности», — твердила она, а леденящая пустота шевелилась, пронзая холодом его спину.

Он припомнил, как Черневог поддразнивал его, приговаривая: «Я буду любить то же, что и ты, ненавидеть то, что ты сам ненавидишь, я предоставил тебе такую власть надо мной…"

А затем добавил: «Разумеется, все может происходить и несколько иначе…"

«… Будь ты проклят, если не может, Змей. Послушай лучше меня!»

Он тут же подумал про Сашу и про Ивешку, не хорошо, и не плохо, а только лишь как о факте их существования. Он вспомнил и про холодную пустоту, поселившуюся в его груди, которая легко скользила там, внутри него, и о том мальчике, который однажды много лет назад уже помещал ее внутрь Совы. Петр задумался над тем, каковы могли быть новые условия для сердца Змея, которое он теперь постоянно ощущал в себе? Тот мальчик знал в жизни и насилие и жесткость. Все это Петр тоже очень хорошо знал и понимал, потому что значительную часть своего детства провел в поисках вечно пьяного отца, всякий раз ощущая себя так, будто бы и на самом деле все беды взрослого человека были исключительно ошибкой ребенка, который и должен всю жизнь расплачиваться за нее…

В детстве он никогда не смог бы понять это похожее на мышь молчаливое привидение из «Петушка», которым ему казался тамошний конюший, и тем более был уверен в том, что будучи молодым человеком, он не смог бы понять Ивешку. Ему бы следовало давным-давно расстаться с Сашей и поступить с Ивешкой подобно последнему негодяю… он большую часть своей жизни провел в таких условиях, фактически попусту растратив ее, наблюдая людей только со стороны, и не вникая в сущность происходящего…

Мы ведь совершили одни и те же ошибки, Змей, рассуждал он. Будь ты проклят, если это не так. Ты тоже потерял все давным-давно.

Черневог повернулся и взглянул на него, взглянула уверенно и прямо, так, как Петр за всю свою жизнь разрешал смотреть на себя только Саше или Ивешке. Но сейчас он лишь подумал, весь внутренне содрогнувшись: «Ну, ну, Змей, продолжай, я не буду останавливать тебя».

Но Змей на этот раз не был уверен в том, что же именно он делал или что это могла быть за ловушка, хотя и подумал про себя с удивлением: «Не будешь?"

В этот момент Саша, видимо, захотел сказать что-то. Его желание было очень сильным, и Змей откликнулся на это. Петр почувствовал, что все продолжается, и сказал громко, как может сказать только простой человек, уверенный в том, что это единственный способ донести до другого свои мысли:

— Саша, все хорошо. Наш Змей лишь…

Он тут же почувствовал боль и неожиданную вялость.

—… немного опасается, не правда ли? — закончил он, стараясь сбить спесь с Черневога.

Черневог чувствовал сашино присутствие за своей спиной, видел стоящего прямо перед собой Петра, и от этого чувствовал безысходность и собственную уязвимость. И он был в высшей степени глуп и самонадеян, когда доверил этому человеку хранить собственное сердце…

Все могло произойти совсем по-другому…

«А может быть, прогуляемся по крыше, Змей? Давай, отправимся туда вместе со мной, пьяные и с завязанными глазами?"

Лицо Черневога было бледным и зловещим, он и сам напоминал сейчас одного из тех призраков, которые частенько встречались этом в лесу. Но он все же рассмеялся: это было скорее похоже на то, как жизнь слегка проступила сквозь белую жестокую маску: глаза вспыхнули и мрачное удивление чуть перекосило угол его рта.

— Я же на много лет старше, Сова. Я навсегда перерос того мальчика.

— Так же и я, — сказал Петр.

Последовала, и это было на самом деле, улыбка, которая скорее походила на пугающую усмешку. Черневог передернул плечами, и тихо смеясь ушел от них прямо к костру.

— Боже мой, Петр, — сказал Саша.

Петр удивился, что его дрожь уменьшилась. Он приложил руку к своему сердцу, спрашивая сам себя, почувствовала ли эта мрачная холодная пустота хоть какое-нибудь неудобство?

Черневог уселся у костра, помешал угли, а затем взглянув в их сторону, все с тем же мрачным выражением подозвал Сашу. Петр понял, что его Черневог не хотел видеть около себя, и только лишь бросил в его сторону тихим, но отчетливым голосом:

— Я на столько лет старше тебя, Сова, что ты не сможешь даже вообразить этого.

Петр наблюдал, как Саша шел к костру, а потом некоторое время просто стоял, раздумывая о том, что у него, в сущности не было никаких дел. Тогда он присел на корточки и стал наблюдать за продолжением все той же молчаливой беседы, главной темой которой была, разумеется, Ивешка.

Но почему именно она? Что она могла сделать? И что вообще происходит? Ему однако было ясно, что если бы были хоть какие-то хорошие новости, то они вряд ли говорили бы вот таким образом, не глядя на него, и Саша наверняка постарался бы его успокоить.

Но Саша не имел привычки обманывать его. И то, что Саша вообще не сказал ему ничего об Ивешке и уклонился от того, чтобы поддержать его расспросы и догадки относительно нее, означало, что никаких хороших известий у него не было.

Ведь она не любила прибегать к волшебству, вспоминал Петр. Что могла означать тогда вся эта путаница из заклинаний, которые слышал Саша? Она не могла сделать это. Петр был абсолютно уверен в этом…

Он припомнил, как она беспокоилась о доме и о нем самом, едва ли не подавляя малейшее его движение своим беспокойством…