В грацию мелочей кажешься погруженной, проходяМимо вещей будто касаясь; упругие движения ламы,Прозрачный сон среди душной тяжести людей. ГорящейЧернотой полон взгляд; ты ведь знаешь, смотрят на тебя.Вытягиваешь руки и опускаешь; шаг, отклик тела.Лицо обращено, искренность наполнена, касающиесяГубы чуть дрожат. Грация твоих слов, истина тела, какХочется им верить, легко поднимаются над мирозданием.Твое тело прекрасно. Не иллюзия сотворенная, не иллюзияНесотворенная; отражение души, потерявшейся в лабиринтеСамообмана. Винить тебя в этом? Ты черства, непрозрачна,Но как рысь, рыщущая в поисках добычи, только тень иного.Убила ли ты в себе душу? Не знаю. На ладонях остатки пепла.Если будешь ее искать, нить к ней в памяти о любивших тебя.
Лебеда
За окном льется холодный дождь, дрожат кусты.Опустив голову в ладони, ты думаешь о томТеплом, уютном, полном, что на краю горизонта,О сытном, о недоставшемся. О том, что у других.Там поют золотые цветы, наполненные солнцем,Там время ярко, а земля плодоносит черешней.Мне жалко тебя, мне всегда тебя было жалко.Ты плачешь над каплями своей разбитой души.Но знакома ли жалость тебе? Скажи, каков ее вкус?Чье сердце ты согрела, делясь душой или раздаваяБлагодарность, открывая руки? Ты не услышишь,Если тебя спросить. Или ответишь: «Кара? Месть?»Справедливости мало. И, нет, конечно, это не месть.Но оглянись. Ты живешь в том мире, который твой.
Жасмин
Да, дорогая, ты смотришь на себя, как на товар.Многие настоящие мужчины тебя этому научили,Многие заботливые подруги научили тому же.Так зачем же увиливать: ты видишь в себе товар.Здравствуй, витрина, здравствуй. Разве можноНе радоваться тебе? Твои чудесные волосыЛегко положить на ладонь; твои губы полныПоцелуями, глаза – словами, а тело – влеченьем.Твои руки прекрасны до самых краев ногтей,Бедра немного покачиваются, но не слишком.А твои ноги? Совсем, как у настоящей куклы,Их хочется целовать. Милая, ты почти совершенна.Что-что, личность? Ведь тебе не стыдно за меня?А мне за тебя? Отлично! Проведем отличные дни.
Плющ
Ненасытное тело, вьющееся, час за часомИщущее соприкосновений, движений, ласк;День за днем. Груди, боящиеся потеряться;Бедра, боящиеся остаться одни. Лицемеришь?Засыпаешь. Ты не показываешь себя, тебеНе до этого. Не играешь в словесные игры,Зачем они тебе? Сегодня мы уже общались,Да и говорить проще так, без лицемерия.Постель за постелью, но что тебе до того.Ты лжешь, но не обманываешь; развеПравду ты ищешь в чужих телах, а ониВ тебе? Сегодня утром был кто-то другой.От твоих сестер видел хорошее и плохое.От высокоморальных – плохое. Рядом?
Клен
«Наверное, нам не стоит друг друга обманывать»,Ты сказала, прижавшись щекой, «Разве так плохо,Что наши интересы сошлись, и разве так стыдно,Разложить их на подушке, как карты мира». «Быть —Значит хотеть, хотеть – значит действовать». «НетИнтереса, нет будущего». Или я придумал эти словаЗа тебя? Тебя так учили, раскладывая перед глазамиКарты будущего: козыри, девятки, меченые рубашки.«Как я могу тебя любить?», спрашивал я себя тогда,Выученную к расчету, взвешивающую и скрытную.Ведь так отчетливо помнил огни души, высокие слова,Захватывающие и страшные. «Как же я любил тебя?»Но рты красивых слов смылись в провалы прошлого;А ты все еще звонишь и спрашиваешь, «Ну как, блин?»
Ольха
Поступь быстрая, неустойчивая, незнающаяРыжие волосы разбросаны, широких скул поверх,Дыхание сильное, глубокая грудь в полнотуВоздуха, слов потоком живым, переполненным.Страсть с перепадами в застенчивость, депрессияСчастья. Ты живешь в мире, где птицы поют хорами,Где дома говорят, небеса полны травою, а людиПолны абсурдом. Глядя на них, ты веришь в лучшее,Видя худшее. В нищете ты смеешься. Среди кипарисовПлачешь. Пьяная среди трезвых, не понимающая в людях,Мечтающая в мире желаний и планов, ты живая средиМертвых. Твое тело – жертва в одиночестве и в радости.Протяни мне руку, не спрашивая, венами вверх,Я хотел бы помнить тебя такой, какой ты сама забудешь.
Лавр
Я спросил тебя, где здесь вход на вокзал иКассы. Ты хотела пойти со мной показать их,Чтобы я не потерялся один на чужом вокзале.Мне стало неловко; разумеется, я отказался.Тонкий профиль гречанки, о твои глаза, светлыйИ чуть надменный взгляд. Небольшой чемодан,Я предложил его донести. Но ты отказалась.«Поезд на Салоники отбывает через две минуты».«Я еду в Салоники», сказала ты, «Здесь я учусь».«У вас там семья?» Ты кивнула. «Когда-то тамЖила очень большая семья, а потом стала совсемМаленькая. Вы, европейцы, знаете, как это бывает».«Мне тоже в Салоники», закричал я закрытой кассе,«Мой поезд уходит в Салоники». Тогда и ежедневно.
Сирень
Через волны времени, разбивающиеся о скалы утраты,Сквозь зеленеющие поля, полные весенним ветром,И осенний снег на лугах, спускающийся к речнойВоде, беззвучно бьющейся в водоворотах, горечь тумана,Я вслушиваюсь в твой голос, пытаюсь услышать тамЗа провалом памяти, где его не коснутся, почему жеНе коснуться голоса, не протянуть руки, не прижатьРуки к его волосам? Бейся душа цветом сирени.Тот лжет себе, кто не знает затуманенной горечи утраты,Давящей пропасти необратимого, жгущего дыханияНесбывшегося. Ты там, время, за которое не заглянуть,Сквозь которое не выдохнуть – вода, луг, поле, скала.Кто же стоит на рубце времени, на этом краю памяти?Мне нет дела, кем ты стала по эту сторону прошедшего.
