Последнюю метку я обнаружил за поворотом и, дойдя до нее, оказался на месте нашей вчерашней стоянки. Ветки импровизированного ложа разметало ветром, но ошибки быть не могло — камеру Гарета я заметил сразу же, она висела на суку, как он и предполагал.

Я подошел к дереву, чтобы снять ее, и в этот момент что-то с силой ударило меня в спину.

Беда, когда ее не ждешь, всегда сбивает с толку. Я ничего не мог понять. Мир перевернулся. Я падал. Земля бросилась мне в лицо. Стало трудно дышать.

Я не слышал ничего, кроме шума ветра, не видел ничего, кроме шевелящейся массы веток, и с ужасом приходил к осознанию того, что в меня кто-то выстрелил.

Меня пригвоздили к земле не только боль от раны, но и инстинкт самосохранения. Я услышал над ухом какой-то свист, будто что-то пролетело надо мной. Прикрыл глаза. Еще один удар в спину.

Так вот как приходит смерть, тупо подумал я; и мне никогда не узнать, кто и зачем убил меня.

Каждый вдох причинял мне неимоверные страдания. В груди горел огонь. Я весь покрылся обильным холодным потом.

Лежать и не двигаться.

Я уткнулся лицом в опавшие листья и сухую траву. Ноздри наполнялись влажным запахом земли и перегноя.

Смутно я отдавал себе отчет в том, что кто-то ждет, не пошевелюсь ли я, — тогда третий удар будет неминуем и у меня остановится сердце. Если же я не подам признаков жизни, то этот некто подойдет ко мне, чтобы пощупать пульс, и, найдя его, все равно завершит начатое. И в том к в другом случае мне не на что надеяться.

Я продолжал лежать не шевелясь. Вез всякого движения.

По-прежнему в ушах лишь свистел вечер. Я не слышал ничьих шагов, даже выстрелов не слышал.

От боли я едва мог дышать. Она залила мне всю грудь. Воздух почти не поступал в легкие и почти не вырывался наружу. Я задыхался... Еще немного, и наступит сон.

Казалось, прошло немало времени, а я все еще был жив.

В моем воображении позади меня стояла фигура с ружьем, с нетерпением ожидавшая момента, когда же я наконец пошевелюсь. Она представлялась мне бесплотной, лишенной лица и готовой ждать вечно.

К горлу подступило отвратительное ощущение тошноты. Я был весь мокрый от пота. Мне было холодно.

Даже в мыслях я не пытался определить, что происходит с моим телом.

Несомненно, лежать без движения легче, чем двигаться. В вечность я могу соскользнуть и не прилагая усилий. Человек с ружьем может ждать сколь угодно долго — я сам уйду. И хоть так обману его.

Какой-то горячечный бред, подумалось мне.

Вокруг все оставалось по-прежнему. Я лежал. Время текло.

Прошли, как мне показалось, годы, прежде чем я начал осознавать, что я все же, хоть и с трудом, но дышу и нет непосредственной опасности того, что дыхание остановится. Каким бы отвратительно слабым я себя ни чувствовал, я до сих пор еще не истек кровью, не захаркал ею. Если бы я закашлялся, то моя грудь разорвалась бы от боли.

Мое ожидание очередного выстрела начало улетучиваться.

После столь долгого времени мне уже не казалось, что этот человек будет стоять без дела целую вечность. Он не подошел, чтобы проверить мой пульс. Следовательно, он считал это излишним.

Он поверил в то, что я мертв.

Он ушел. Я один.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы увериться в этих трех соображениях, и еще некоторое время, чтобы рискнуть действовать, исходя из этой уверенности.

Если я не сдвинусь с этого места, то прямо здесь же и умру.

С чувством страха, но подчиняясь неизбежности, я пошевелил левой рукой.

Боже милостивый, подумал я, какая боль.

Яростная вспышка боли... но и только.

Я пошевелил правой рукой. Та же пронизывающая боль. Даже еще сильнее.

Однако новых ударов в спину не последовало. Ни торопливых шагов, ни нападения, ни финального занавеса.

Очевидно, я действительно был един. Я ухватился за эту мысль — она вносила в душу успокоение. По крайней мере, исключала игру в кошки-мышки с мучительными для мышки последствиями.

Уперевшись ладонями в землю, я попытался подняться на колени.

От этого эксперимента я практически лишился сознания, мне было не только трудно подняться, но из-за невозможности вздохнуть даже стон застревал в груди, настолько мучительной была эта попытка. Я вновь повалился на землю, не испытывая ничего, кроме умоисступляющего головокружения; и до тех пор, пока оно не прошло, я не мог более или менее связно мыслить.

Что-то здесь не так, наконец дошло до меня. Дело было не только в том, что я чисто физически не мог оторвать себя от земли, но еще и в том, что я был, в некотором роде, пригвожден к ней.