Эдриен искоса посмотрел на лицо племянницы. О да, встречаются! Напишите ее, когда она отдыхает, запечатлейте ее в тот момент, когда она думает, что на нее не смотрят и ей не нужно держать себя в руках (или как там еще говорится?), и вы увидите лицо, которое потрясет вас отраженной на нем внутренней жизнью. Нет, искусство несовершенно. Если оно проливает свет на душу, раскрывает сущность, вам кажется, что оно не правдиво; если оно фиксирует грубую, пеструю, противоречивую видимость, вам кажется, что эту последнюю вообще не стоит воспроизводить. Намеки, мимолетные впечатления, световые эффекты - все эти потуги на правдоподобие ничего не раскрывают. И Эдриен неожиданно заметил:

– Великие книги и настоящие портреты так редки потому, что художники не умеют раскрыть сущность изображаемого, а если даже делают это, то впадают в преувеличения.

– Не знаю, дядя, можно ли отнести ваши слова к "Жилю". Это не портрет - это просто драматический момент плюс белый костюм.

– Допускаю. Но во всяком случае напиши я тебя, Динни, такой, какая ты есть на самом деле, все сказали бы, что портрет неправдоподобен.

– Весьма польщена!

– Большинство окружающих даже не может представить себе, какая ты.

– Простите за непочтительность, дядя, - а вы можете?

Эдриен покрутил свою козлиную бородку:

– Хочу надеяться, что могу.

– Ой, смотрите, "Помпадур" Буше!

Постояв минуты две перед картиной, Эдриен заговорил снова:

– Что ж, для человека, который предпочитал писать женщин нагими, он недурно изобразил ее нар яды, а?

– Ментенон или Помпадур? Я всегда их путаю.

– Ментенон была синий чулок и вертела Людовиком XIV.

– Да, да, конечно. Дядя, теперь пойдем прямо к Мане.

– Почему?

– Я уже начала уставать.

Эдриен оглянулся по сторонам и сразу понял - почему. Перед "Жилем" стояла Клер с незнакомым ему молодым человеком. Эдриен взял Динни под руку, и они перешли в предпоследний зал.

– Хвалю за деликатность, - шепнул он перед "Мальчиком с мыльными пузырями".
– Что такое этот молодой человек? Змея в траве, червяк в бутоне или...

– Просто очень милый мальчик.

– Как его зовут?

– Тони Крум.

– А, юный знакомец с парохода! Клер часто с ним встречается?

– Я не спрашивала, дядя. На год она застрахована от глупостей, - ответила Динни и, увидев, как приподнялась бровь Эдриена, добавила: - Она дала обещание тете Эм.

– А через год?

– Не знаю. Она тоже не знает. До чего хороши вещи Мане!

Они неторопливо пересекли зал и вошли в последний.

– Подумать только, что в тысяча девятьсот десятом Гоген казался мне верхом эксцентричности!
– удивился Эдриен.
– Лишнее доказательство того, как все изменчиво. В тот день я приехал на выставку постимпрессионистов прямо из зала китайской живописи в Британском музее. Сезанн, Матисс, Гоген, Ван Гог были тогда последней новинкой, а теперь они почтенные классики. Гоген, конечно, великолепный колорист. А все-таки я предпочитаю китайцев. Боюсь, что я неисправимо старомоден, Динни.

– Я понимаю, что все эти картины хороши, - вернее, почти все: но жить среди них я не могла бы.

– У французов много хорошего; ни в одной стране смена школ в живописи не происходила с такой четкостью, как у них. Каждый этап - от примитивов до Клуэ, от Клуэ до Пуссена и Клода Лоррена, от них до Ватто и его учеников, а затем к Буше и Грезу, к Энгру и Делакруа, к барбизонцам, к импрессионистам, к постимпрессионистам - отмечен какой-нибудь вершиной вроде Шардена, Леписье, Фрагонара, Мане, Дега, Моне, Сезанна, означает разрыв с предыдущей стадией и переход к последующей.

– А бывали раньше такие резкие скачки, как теперь?

– Нет, раньше не бывало ни таких резких скачков в мировоззрении вообще, ни такой безысходной путаницы во взглядах художников на их назначение.

– В чем оно, дядя?

– В том, чтобы доставлять наслаждение или раскрывать истину, или в том и другом одновременно.

– Не представляю себе, чтобы мне доставило наслаждение то, чем наслаждаются они, а истина... Что есть истина?

Эдриен покорно махнул рукой:

– Динни, я устал, как собака. Давай удерем отсюда.

В эту минуту Динни опять увидела сестру и Тони Крума, которые уже углубились под арку. Она не знала, заметила Клер ее и Эдриена или нет, но не сомневалась, что Крум никого, кроме Клер, не замечает. Она шла за Эдриеном и в свою очередь восхищалась его деликатностью. Разумеется, ни он, ни она сама никого никогда не поставят в неудобное положение. Кто с кем встречается - это в наши дни сугубо личное дело.

Они уже добрались до Бэрлингтон-Аркад, когда Эдриену в глаза бросилась бледность Динни.