— Оттого, что я хотел обсудить нечто с тану Яввуз наедине?

— За спиной у раману?

— Как раман имею право.

— Ты еще не раман.

— Но если выбирать из вас двоих, — обронила Бану как бы между прочим, разглядывая собственные пальцы, — армию дома Яввуз я поставила бы именно на его сторону.

— Армию северян? — Аамут поджал губы: от ненависти к маленькой танше его трясло с головы до ног, и это позволяло ему хоть немного контролировать себя.

— Армию Яввузов. За дом Маатхас я могу убить, но решать за него — не праве, — спокойно отозвалась женщина. Хабур улыбнулся в душе.

— Тебя никто не спрашивал! — рявкнул старый, разваливающийся тан Аамут, который, судя по виду, цеплялся за жизнь исключительно душившей его злобой к северянам. — И как ты смеешь сидеть, когда раману стоит?!

— Раман сидит, — заметил Хабур.

— А ты еще кто?!

— Так, или мы обсуждаем, зачем собрались, или расходимся, — настояла Бану. У дверей Шухран случайно покашлял, но в сложившейся ситуации вышло внушительно.

Кхассав вздохнул: в его семье действительно почему-то оказались на редкость тупые женщины!

— Речь о походе на Ласбарн. Что, если поход будет запланирован на какое-нибудь лето? Это удачное время?

Аамут и Тахивран сели за стол тоже, принимая живое участие в происходящем и всем видом демонстрируя, что от своего не отступят.

— Что? — уточнила Бану.

— Если Джайя родит мальчика, придет время исполнить условия договора. Не хочу, чтобы весь Этан тыкал в меня пальцем, называя клятвопреступником. Даже если эту клятву давала моя мать. Так что — Ласбарн. А вы, тану, насколько я знаю, бывали там не единожды.

— Угу, — согласилась Бану. — И нет никакого удачного времени для путешествия в Ласбарн.

— Ну, судя по истории Дайхатта, главное — не зимой, чтобы не попасть в бурю в Великом море, — заявила Тахивран. Бану не понравилось: Аймар за прошедший год ничего не сообщал ей о контактах со Светлейшей.

— Но уж точно не летом, — огрызнулась тану. — Там такое пекло, что здесь в то же время коренные ласбарнцы вымерли бы от холода. Зато ночью продирает до костей. Без должной привычки ничем хорошим для наших войск это не кончится.

— Что ты предлагаешь? Весну или осень?! Осенью воевать нельзя: если компания продлится до зимы, мы застрянем там из-за опасности штормов в Великом море, а в незнакомых местах…

— В незнакомых местах вроде Ласбарна лучше вообще никогда не воевать, — осекла Бану. — Я до сих пор не могу представить, каким образом эту страну в свое время подмял Орс.

— Но ведь ты там выжила! — Тахивран настойчиво ударила ладошкой по столу во имя настойчивости.

— Я знаю несколько троп и маршрутов, которые заучила с юности. Знаю несколько привычных ориентиров. Могу сообразить, как быть только в известных мне ситуациях или как выбрать путь, отталкиваясь от положения звезд и направления ветра. И я знаю, что ни в коем случае не стану идти пешком по незнакомым местам. В любое время, кроме января, в центре Ласбарна нечего делать на лошади. А вам ведь нужен центр и даже юг, не так ли? Чего ради воевать за глупый договор, если это не несет выгоды? Все шахты и прииски, редкая руда, редчайшие яды, от которых здесь не знают противоядий и которые можно сбывать на черном рынке среди своих и переправлять в Мирасс за баснословные деньги, — почти мечтательно перебирала Бану, — все находится в центре или на юге Ласбарна. А еще эта чудодейственная ласбарнская известь, что лечит многие раны и отнимает многие жизни. Ах! — она разулыбалась душевно.

Раманы уставились как на безумную, а танша внезапно посерьезнела:

— Понятно, что вам нужно, раману. Но цена, которую вы заплатите в песках, превысит все деньги, которые вы получите.

— Если бы не обокрала корону, — влез тан Аамут, — всего этого вообще бы не требовалось!

— Так это я повинна в неспособности Светлейшей уяснить, что самый главный элемент в битве — человек? — искренне удивилась Бану. — Когда в Ласбарне во имя бессмысленного золота поляжет половина или даже больше половины ясовской армии, военная мощь страны упадет до безобразного ничтожества, и тогда любой иноземный захватчик, проявивший некоторую прыть, не замедлит разбить нас на голову, захватить и, — Бану повела рукой, — увезти золото, над которым вы так трясетесь. Хотя бы тот же Алай Далхор, если почешется. И — пожалуйста: воззрения его заскорузлой державы перекроят весь Яс с головы до ног.

Бансабира ухмыльнулась. Кхассав не отводил от неё глаз, но молчал, подмечая, как таинственно преображается Мать лагерей, когда говорит о войне. Никогда прежде он не видел и даже не представлял её в образе воительницы, хотя и доподлинно знал, что Бану является таковой. Сейчас, с горящими глазами, перед ним сидела избранница Шиады, которая с неподдельным удовольствием говорила о том, что дорого сердцу.

— Да когда это было проблемой, — тан Аамут рассвирепел, — найти и подкупить местных проводников?!

— Теперь будет, — не отступала Бану. — Все ясовцы после гегемонии Далхоров ненавидят любых иностранцев, за что вряд ли можно их осуждать, и всякий проводник почтет скорее честью былой могущественной империи завести войско в области каракуртовых гнездовий, затащить в жидкие пески и смотреть, как бесчисленные глаза жертв выклевывают лысые, обглоданные жарой грифы. Или просто поможет, если отряд небольшой, кому-нибудь из удельных князей пополнить ряды рабов.

— Тогда твоей долг перед родиной особенно состоит в том, чтобы быть проводником при захвате шахт и рудников, — вынесла заключение Тахивран. — В уплату того ущерба, который ты нанесла стране в годы Бойни.