Много ли значил весь его, Сагромаха, опыт, если он так долго был дураком? Сколько меж ними залегло недомолвок и разочарований. Сколько было глупостей и игр, нелепых, бессмысленных, как стало очевидно этой ночью? Как много обрушилось слов…

И все — лишние.

Маатхас, разбуженный сиянием солнца сквозь приотворенное окно, попытался лечь поудобнее и плотнее прижать Бану к себе — когда она успела перевернуться к нему спиной, и как давно он обнимал её? Видать, немало, раз рука затекла. И вдруг весь сжался и взвыл.

— Сагромах? — сквозь сон подернулась Бану, едва ворочая языком. — Что … случилось что?

— Ммм, — измученно промычал он, не в силах передать, как невыносимо ломило спину.

— Надо послать за завтраком, — растрепанная и помятая, Бану с трудом уселась на кровати. Все её тело тоже болело, в особенности руки и ноги. Но Маатхас явно страдал сильнее, и Бансабира помогла ему устроиться удобнее, полусидя-полулежа, подоткнув под поясницу подушки.

— Я как старик какой-то, — немного пристыженно протянул тан, всерьез ощутив укол от собственного превосходства в годах.

— Да ладно … тебе, — не менее робко отозвалась Бану.

Все-таки смущается, подумал Сагромах и обнял женщину, заставляя Бансабиру покраснеть сильнее. Вспоминать, что они вытворяли, оказалось мучительно стыдно, и Бансабира прятала глаза.

— Думаю, лучше спускаться вниз, — вздохнув, признал тан. — Тебя хватятся за завтраком.

Бансабира фыркнула, пожав плечами:

— Я Мать лагерей: никто и бровью не поведет, если я не появлюсь, но кто-то из моих ребят скажет, что все в порядке. Вдруг, я среди ночи умчалась по каким-нибудь безумно важным делам куда-нибудь, непонятно куда? — с иронией спросила женщина.

Мужчина усмехнулся.

— Гистасп все уладит? — без тени вопроса спросил Сагромах.

— Надею…

— ТАНУ! — Гистасп, легок на помине, заколотил в дверь. — Тану, это срочно!

Маатхас ощутил, как вздрогнула в его руках Бану, словно взведенная тетива.

— Гистасп? — неопределенно спросила она из-за двери.

— Этер Каамал в чертоге! — сообщил генерал.

Маатхас подобрался тоже. Нахмурился, обеспокоенно поглядел на Бану.

— Как узнал…

— Зайди, — не колеблясь, велела танша. Гистасп, не раздумывая, отворил дверь.

— Бану! — только и успел возмутиться Сагромах, когда та, скинув одеяло, выскользнула из постели — нагая и светящаяся от отражения солнечных лучей на алебастровой коже. — Бансабира! — настойчивее вспыхнул Маатхас, когда женщина даже не откликнулась на первое его недовольство.

— Не время для скромности, — сдавленно бросила танша, подхватывая одежду. Быстро осмотрела корсаж и платье в руках. — Это все слишком долго, — определила Мать лагерей, кинувшись к стулу, на спинке которого висел халат, который танша обычно носила в покоях перед сном. Запахнулась.

— Бану…

— Сагромах! — в голосе женщины слышалась мольба. — Сейчас не время для всего. Если Этер узнает, тут же осведомит Дайхатта, и тридцать тысяч копий уплывут в руки раману Тахивран, — не давая мужчине опомниться и злясь, что все приходится ему разжевывать, Бансабира метнула взгляд на генерала. — Лигдама ко мне. И приведи следом Гайера. Быстрей.

Гистасп только кивнул и тут же исчез.

— Одевайся поскорей, пожалуйста.

Кое-как прибрав кровать, Бану рванула в туалетную, огляделась, и попыталась, как могла скоро, переодеться. Благо, несколько комплектов одежды, пошитых по образцу из Храма Даг, всегда лежали наготове.

Гистасп едва успел привести сонного плачущего Гайера и переглянуться с Маатхасом, который старался пригладить бугры на неровно заправленной кровати. Лигдам бегом ворвался в комнату для одеваний и пока оставил там всю принесенную к вчерашнему ужину снедь. Все становилось до смешного очевидно, и он не раскрывал рта. Вынырнул обратно, заслышав шаги в коридоре — и как раз вовремя.

— Где же моя любимая невестка? — сияя, как отполированный праздничный кубок, в спальню Бану шагнул рыжебородый Этер.

Маатхаса приметил сразу и растекся в самодовольной ухмылке. Вот же гнусная шлюха — спуталась-таки с Лазурным выродком.

Маатхас скрипнул зубами — и вдруг обнаружил, что держит за руку Гайера. Что? Кто и когда успел?

— Ахтанат, — учтиво поклонился Гистасп. Этер только заинтриговано глянул на него, но значения не придал.

— Гляжу, Сагромах здесь. Сколько лет, сколько зим.

Этер шагнул вперед, и мужчины, вцепившись друг в друга одинаково дерзкими взглядами, пожали руки — как перед поединком на турнире.