Связать Ранди Шаута ей последовательно помогли сначала Рамир, потом Юдейр.

Рамир и Юдейр.

Рамир и Юдейр…

Неужели она, как и Сцира Алая, ничего из себя не представляет без помощи мужчин, скрытых временем Матери Сумерек? Неужели все, чего она достигла, добилась только этими, чужими руками, и теперь нет ничего, что осталось бы в её собственных?!

От осознания никчемности Бансабира была готова взвыть.

— Я возьму сына. Гистасп, распорядись об обеде и позови Руссу, — ровно велела она, медленно оборачиваясь.

— Слушаюсь, — со скучающим видом отозвался генерал, отдал ребенка матери и вышел. — Пойдемте, тан, — позвал он, уходя. — Я провожу вас.

Маатхас глянул на Бансабиру. Ничего, кроме невозмутимости, в ней не было.

— Я приду вечером.

Женщина кивнула: едва ли Сагромах виноват в чем-то, кроме её утомленного счастьем тела.

И — яды Шиады! — воспрявшей души.

Сагромах отправился в отведенный покой и, что случалось редко, попросил Хабура оставить его наедине с самим собой.

Никогда прежде Маатхас не встречал людей, которые бы так пугались собственной доброты, счастья, удовольствия. С ней никогда не было легко, и даже минувшей ночью — сейчас Сагромах мог вспоминать с улыбкой — Бану долгое время умоляла погасить свечи, чтобы тан не видел шрамов, щедро рассыпанных по всему телу. Как ей приходится раз за разом разжевывать ему свои замыслы, так и ему постоянно приходится объяснять ей, что любят — не за красоту тела. Любят целиком, всего человека, до донышка, до каждого несовершенства и недостатка.

Вроде шрамов, которые он целовал один за другим, заставляя женщину в его руках расслабиться — и растаять.

Он потратил полночи и больше половины сил, чтобы Бансабира смогла, наконец, довериться ему и особенно — себе. И хотя он всерьез опасался, что после двух раз силы его иссякнут — в конце концов, он давно не юнец — в некотором смысле Сагромах гордился собой. Он явно намного опытнее и мудрее в вопросах, в которых, как раньше он привык думать, лучше понимают женщины.

Что ж, чем не очередное доказательство, что он влюблен в самую необычную из них? Он научит её не видеть зла в любви, как научил не чураться, не важничать, звать себя по имени. Тан улыбнулся, вспомнив, с какой нежностью Бану растягивала длинное «Сагромах» и как прерывисто, бессвязно выдыхала краткое «Са».

Многое опять идет вкривь и вкось, но главное в любом поединке — не сдаваться, даже если мышцы в руке немеют на последнем взмахе меча.

Бансабира, облаченная в военную форму, в которой чувствовала себя увереннее, сидела у окна, не различая, как медленно сумерки сменяются ночью. Няня возилась с Гайером, которого в присутствии в чертоге Этера, танша боялась отпустить от себя и на шаг.

Однако на ночь все-таки приходилось оставлять его из-за Сагромаха: невозможно ночевать с ними обоими. Поэтому и сегодня Гайера приютили Тахбир и Итами, в которых Бансабира не сомневалась.

Сагромах пришел, молча сел рядом с Бану, пододвинув себе стул. Накрыл лежащие на коленях женские ладони своей. С момента обнаружения ситуации с гонцами, минуло двое суток. Маатхас знал, что прошлую ночь Бансабира не спала: она изводилась, не могла наслаждаться близостью (хотя Сагромах, как мог старался, несмотря на страшную боль во всех мышцах), а потом, кое-как заснув, ворочалась, просыпалась, и уже в половине пятого сидела у окна, как сейчас.

Её было не утешить и не поддержать, и Маатхас спросил первое, что пришло на ум, чтобы хоть как-то разговорить женщину.

— Зачем ты отослала Руссу из чертога?

Спросил просто так, но, судя по тому, как внутренне подобралась Бану, попал в какой-то живой угол.

— Этер не только намеревался убить Гайера: он всерьез пытается пустить обо мне сплетню, будто Гайер сын Руссы. Не нужно ему никаких лишних поводов взболтнуть еще что-нибудь, — Бансабира даже не посмотрела на Сагромаха, отвечая сдержанно и сухо. — К тому же, случись что со мной, Русса окажется в числе первых претендентов на наследование.

— Русса же бастард.

— Не совсем.

Маатхас вскинул лицо, слегка потянув Бану на себя.

— Что это значит?

Бансабира изучающе поглядела на мужчину — изнурительно долго. Потом поднялась и достала из секретера стола широкий свиток.

— Подойди, — мягко позвала тана, разворачивая пергамент. Маатхас приблизился, наскоро прочел записи и уставился на танскую печать Яввузов.

— Сив, мать Иввани, происходит из лаванов. Они подготовили бумагу сегодня утром.

Маатхаса, судя по выражению лица, мало занимала родословная невестки дома Яввуз.