– Ладно, ты будешь учиться на своих ошибках! Можешь сказать Ивлину, что это не его дело, потому что все произошло еще до того, как умер ваш отец. И не пытайся заплатить мне за эту несчастную брошь, потому что я не возьму! Боже милостивый, мой мальчик, на кой черт мне какие-то жалкие пятьсот фунтов стерлингов!

– Если это вы купили фамильное ожерелье Денвиллом, то мама вам должна несколько тысяч фунтов!

– Это для меня ничто! Я думал, тебе известно!

– Все знают, что вы богаты, как Крез, но дело не в этом…

– Нет, в этом! – раздраженно сказал сэр Бонами. – Ты не имеешь права запрещать мне тратить мои деньги так, как я этого хочу!

– Сэр, я прошу вас…

– Нет, нет, придержи, язык. Кит! Ты можешь заговорить до смерти? Прекрати болтать чепуху! Ивлин не виноват, что твоя мама оказалась в затруднительном положении, он ничего не смог бы сделать, когда она была близка к разорению! Я тоже не очень-то мог выручить ее, поскольку она ни за что бы не взяла от меня ни пенса. Но поскольку положение ее было все же безвыходным, я предложил ей ссуду под процент!

– Которой вы никогда не требуете!

– Разумеется, нет! Но я вовсе не уверен, что мне следовало бы так поступить, – задумчиво сказал сэр Бонами. – Она абсолютно ничего не смыслит в делах, но не любит быть кому-либо обязанной. Это беспокоит ее больше, чем ты думаешь. – Он хихикнул. – Господи, она полагает, что все в порядке, если она может платить проценты! Она рассказывает мне не больше, чем раньше твоему отцу, и я подозреваю, что она занимала деньги не только у меня. Собственно, я даже знаю об этом и это-то меня и смущает, потому что она не возьмет у меня денег, чтобы заплатить долги, а я не могу выплатить их, не поднимая шума. Она вбила себе в голову, что гораздо лучше занимать деньги под проценты у ростовщиков, чем у меня. Спорить с ней бесполезно: она несет всякую галиматью насчет того, что обременяет меня своими проблемами. И когда я говорю ей, что ради нее готов сделать все что угодно, она заявляет, что ей это известно, но от этого только хуже! – Он вздохнул. – Может тебе это не понравится, но я люблю ее, всегда любил и всегда буду любить – но в этом я отказываюсь ее понимать!

– А я прекрасно понимаю, почему мама не хочет этого. Вы ошибаетесь, если думаете, что мне не нравится, что вы влюблены в нее: мы правда ревновали к вам, но думаю, что это было тогда, когда мы были сопляками с бессмысленными липами! После того, что я узнал сегодня, у нас нет других чувств, кроме глубочайшей благодарности за ваше отношение к ней.

Эти слова доставили радость сэру Бонами, но он все-таки резко сказал:

– Ты говоришь от своего имени, мой мальчик! Ты не должен говорить от имени Ивлина! Если ты полагаешь, что он думает так же, как и ты, значит, ты не так уж хорошо его знаешь.

– Я его знаю, как себя самого, – ответил Кит. – И я могу говорить от его имени. Я не сказал, что это ему понравится: это ему не понравится так же, как и мне. Он не сможет это принять. Боже милостивый, сэр, как мы можем спокойно согласиться с таким положением дел? Мой отец должен был выплатить долги мамы. Он этого не сделал. Ивлин скажет нам, что унаследовал его обязанности, так же как и его состояние.

– А я буду рад, если он помолчит, – ответил сэр Бонами. – Я не желаю, чтобы он тоже разражался тирадами. Более того, это будет просто сотрясение воздуха, потому что он еще не унаследовал состояние твоего отца, и я не думаю, чтобы Брамби согласился снять попечительство хотя бы на день раньше срока. И еще я хочу сказать тебе, Кит, что, когда он станет хозяином состояния, у него будет достаточно хлопот, чтобы выплатить все долги твоей мамы, не считая тех денег, которые она взяла у меня!

Больше он ничего не смог выведать у сэра Бонами, который удалился, чтобы, как обычно, насладиться дневным сном в библиотеке, радуясь, что ему больше не придется делить помещение с этим суетливым юнцом Клиффом. Кит не стал его удерживать. Все чувства в нем протестовали против того, чтобы позволить матери быть в таком большом долгу перед человеком, на которого она не имела никаких прав, который не принадлежал к их семье. Но пока Кит не видел другого выхода, кроме как заставить сэра Бонами признаться, сколько она ему должна, и возместить долг.

Клиффы уехали через час после завтрака. Кит проводил их, после чего отправился через парк к коттеджу кормилицы Пиннер.

Он нашел Фимбера, которого ранее послал туда с бутылками вина, более агрессивно настроенным против Пиннер, чем обычно, поскольку благородный объект его ревности впервые с момента ее отставки был окружен нежной и деспотичной заботой кормилицы, Фимбер отыгрался на том, что вместо Пинни оказал его светлости помощь при одевании, но был вынужден уступить ей право перевязать его, поскольку она превосходно умела это делать; затем он вынужден был молча сносить ее резкие, не терпящие возражения замечания и распоряжения, когда он снимал с его светлости рубашку и сюртук, и скрывать свою ярость из-за отказа его светлости выставить ее на то время, пока он его одевал. Она все время суетилась, во все вмешивалась и обхаживали своего питомца с той же нежностью, как в детстве.

Когда Кит вошел в маленькую гостиную, Фимбер поклонился ему и сразу же сообщил, что его светлость находится в саду. Затем, понизив голос, сказал, что он находит, что его светлость немножко нервничает.

– Боже милостивый, чего же вы хотите?! – с презрением воскликнула кормилица Пиннер. – Вы идете к нему, мистер Кит? Если он вечером отправится к ее светлости, то потом вы можете привести его обратно; впрочем, в этом нет необходимости: я помогу ему раздеться лучше, чем вы или Фимбер. Я не желаю также, чтобы Фимбер суетился тут ночью, не давая ему заснуть до рассвета. Никто, кроме него, не чистит одежду с таким шумом!