Минору, оставив хозяйку, поспешила следом за ним.

Сайэнн сползла со скамьи на пол; все равно слишком высоко, второй этаж, и фундамент высокий. Лечь бы на землю, прижаться к ней плотно-плотно. Самой стать землей.

А ведь он — не командир, другой — не соврал ей ни словом. Она сама придумала, на чьей он стороне — готова была принять любую, кроме той, что оказалась на самом деле.

Во рту был горьковатый привкус хвои, и сухость — словно наелась сосновых опилок.

А перед глазами — Энори, каким он был еще недавно в ее комнате. Устроился на подушках, уютно ему тут, словно не тайно пришел к чужой женщине. Красивый. Живой. Вот так он глянул чуть искоса, тяжелая прядь упала на лоб, но не ее потянулся убрать — а прядку с лица Сайэнн. Ласковый жест, и такой… почти родной, словно давным-давно они одно целое.

И снова поднялась рука перед внутренним взором, и снова…

…Где эта клятая Минору, когда она нужна? Хоть бы прислала кого-нибудь вместо себя. А ведь она обо всем догадалась…

Обещала не бросать, и вот она, верность.

Минору так и не пришла. Сайэнн поднялась, одернула платье, направилась в свои покои.

— Один только вопрос…

В коридоре, скрестив на груди руки, возвышался первый заместитель командира. Темный; одежда, головная повязка, лицо; только шитый золотом знак на повязке ярко блестел.

— Я вас слушаю?

— Твой приятель из этих мерзавцев, или тебе попросту заплатили?

— Не понимаю, — холодея, сказала Сайэнн.

Всегда был к ней почтителен, хоть и сух — но так он вел себя со всеми. Да, недолюбливал молодую веселую женщину, боялся, что ее прихоти командир поставит превыше всего. Но при себе держал недобрые мысли, если они и были. А сейчас довольно грубо развернул, втолкнул ее обратно в комнату, будто провинившуюся служанку, сказал с неприкрытой враждебностью:

— У меня нет уверенности, иначе бы я доложил. Но я думаю, это ты помогла.

— С ума вы сошли, по-моему, — ответила Сайэнн, подчеркнуто не замечая неуважения, жуткого от человека, всегда поступающего как предписано.

— Кто-то к тебе приходил ночами… мои люди следили, но не сумели его поймать. И ты читала бумаги командира. Если попробуешь уехать, сбежать…

— Если я попробую, то уеду, — ответила Сайэнн спокойно и неожиданно для себя почти весело. — Но я уже отказалась, хотя господин Таниера намерен отослать меня силой. Так что вы сейчас мой союзник — спрячьте меня где-нибудь, и доложите, что я покинула крепость.

Мужчина не сводил с нее недоверчивого взгляда.

— Так это не ваших рук дело?

— Не кажется ли, что я была бы последней дурой, до упора оставаясь в Сосновой? Только смотрите, теперь не откажитесь мне помогать! Иначе… так и будете мучиться сомнением, виновна ли я. Даже в Нижнем Доме, — Сайэнн коротко рассмеялась.

Все они скоро окажутся там. И она — точно без права выхода очень и очень долго.

Собственные покои казались чужими, незнакомыми. Занавеска — вышитые уточки, символ семьи. Пальцем погладила атласные спинки. Селезень хорош, а его подружка слишком уж блеклая. Грустная. И на сундуке уточки вплетены в резной орнамент — надо же, не замечала. Зачем так много их? Семья у нее тут, что ли, была?

Бродила, разглядывала. Думала.

Можно во всем признаться, только зачем? Пусть уж Таниера до последнего считает ее чистой и верной. Этот человек ее любил, и не его вина, что невзаимно. И как она подойдет, скажет? Кому другому бы могла в глаза посмотреть — уже смотрела четверть часа назад, — но не командиру Сосновой, не мужчине, которого она предала и лишила всего.

— Я обещала о вас позаботиться, — голос сзади был тусклым и пыльным, он не мог принадлежать Минору. — Вернемся в деревню, в город…

— Поедешь одна. Ты ведь… все поняла. Он увидит, как ты уезжаешь, меньше будет вопросов.

— И не просите…

— Да я и не прошу, я приказываю.

— А командир-то мне говорит — береги, мол, ее; я и не думал, что она остаться захочет, а у нее сердце-то золотое…

— Нет у меня сердца совсем. И поэтому ты уедешь, а я останусь.

— Думаете, он — тот — заберет вас отсюда?

— А ты дура, похоже, — сказала Сайэнн, какое-то время не мигая глядя на служанку; ту испугали до странности большие и прозрачные глаза. — Но за мою ошибку не тебе отвечать. Уедешь, будешь меня помнить. Может, расскажешь кому, что я сделала — как пожелаешь. А будешь настаивать, что меня бросить не можешь — я все расскажу командиру. Порадуй всю крепость тем, как меня убьют за измену. Нет? То-то.

Крепость покинуло какое-то количество женщин; могли уйти больше, но опасались засады по дороге. Мужчин не отпускали.

Уехали носилки, в которых была одна Минору; носильщики тайну хранили, иначе им бы тоже не уйти. «Госпожа расстроена и не может ехать верхом», — сказала служанка.

Сайэнн не захотела проститься. Еще не хватало разреветься, тогда вся решимость полетит к демонам. Она была не веселой и кроткой, как думали — злой и самоуверенной, пусть такой Минору и вспоминает ее.