Сейчас здесь, стоя чуть на носочках, протирал одну из таких полок со старым оружием дворецкий и, по совместительству, уборщик особняка. Это был старый человек с практически полностью вылезшими волосами, но тем не менее имеющим достаточно пышную бородку и такие же пышные усы. На нём прекрасно сидел строгий серый пиджак и такие же брюки с черными, намасленными туфлями, вместе составляя практически эталонный образ «старого дворецкого».

И, дотирая последний пистоль, дворецкий вдруг обернулся на звук колокольчика, висящего на входной двери.

И он, нахмурив брови и обнажив свои старческие морщины на лбу, оставил тряпочку на полке и осторожно пошёл к двери, но, войдя в прихожую, улыбнулся, заговорив по-немецки:

— Герр Ксьерро! — с нотками радости поприветствовал он вошедшего в особняк человека.

А вошёл сюда мужчина в тёмно-синем пальто «честерфилд», воротник которого был обшит бархатом, а форма аккурат ложилась под фигуру этого человека. Его лицо было немного грубовато своими ямочками и зажившими язвами, а подбородок и шея укрыты чёрной, наполовину седой щетиной. Волосы были достаточно коротки и ложились набок, но, кажется, были слегка подкрашены, дабы скрыть лишнюю седину.

— Здравствуй, Роберт. — поприветствовал на том же языке этот мужчина, Грегорио дель Ксьерро.

После чего он, короткими движениями пальцев расстегнув все железные пуговицы, повесил своё пальто на «торшерную» вешалку, обнажив свой чёрный тонкий свитер, заправленный в несколько более светлые слаксы.

— Дед наверху? — коротко спросил он всё ещё стоявшего здесь дворецкого.

— Конечно. Он уже давно не в том возрасте, чтобы куда-то часто ходить… — с горечью покачал головой прислуга.

— Хорошо.

И Грегорио, вытащив из кармана пальто какую-то свёрнутую серую папку, быстрым движением стоп снял с себя ботинки и чуть прошёлся вперёд, пока не был остановлен предложением старого Роберта:

— А… Герр Ксьерро, вам заварить чай? Может быть кофе?

— Нет, спасибо, Роберт, — из другой комнаты, зала, уже поднимаясь по лестнице, громко ответил мужчина, — я ненадолго!

И, поднявшись, Грегорио оказался на втором этаже, где хаотичным образом был выстроен коридор: дверь, например, в ванную комнату располагалась совсем рядом с кабинетом, а дверь в спальную у игровой детской. Но тем не менее на втором этаже тоже хватало образцов ушедших эпох. На одной из стен висел, кажется, на серебряных крючках старый, поржавевший топор древних германских племен, а на другой, рядом с ванной, странный, чуть потрескавшийся обруч с иероглифами китайской культуры.

Но мужчина вошёл в совсем другую комнату. Это была личная комната его деда, Фердинанда, имевшая выход на балкон, с которого открывался прекрасный вид на берег Николинэ.

И, чуть постучавшись, Грегорио вошёл внутрь.

Взору предстала комната со множеством картин непонятного содержания: горы, напоминающие Альпы, или, например, старые германские или австрийские замки.

Помимо этого здесь было несколько маленьких домашних витрин с какими-то украшениями и старыми безделушками: разрисованными палками, деревянными куклами. Но была ещё одна витрина, она была накрыта чёрным полотном, и что-то в ней светилось ярким белым светом…

Сама же комната была прекрасно освещена солнечным светом, проникающим сквозь открытые двери на белый каменистый балкон. На нём сейчас стоял тёмного цвета мольберт, пред которым, на инвалидной коляске, художественной кистью орудовал какой-то очень старый мужчина, едва поднимавший обсохшую руку, в которой очень отчётливо можно было разглядеть кости, ибо настолько тонкой с годами стала его кожа…

— Дедушка… — едва ступая, вошёл внутрь Грегорио.

Старик же, чуть остановив дрогнувшую руку, слегка махнув краской по мольберту, тихо-тихо, дрожащим старческим голосом ответил:

— Д-да?… Это ты… Грегор?

— Да это я. — кивнув, остановился посреди комнаты, держа в руках папку, мужчина.

— И… С чем ты пришёл? — спросил старик уже чуть твёрже, продолжая рисовать и не собираясь поворачиваться.

— Одна старая женщина…. — сглотнув, объяснялся Грегорио: — Она прислала тебе письмо, в котором просит о «помощи».

Старый художник же некоторое время не отвечал, несколько увлекаясь рисованием новой работы. Но затем, когда услышал, что его внук начал переминаться с ноги на ногу, ответил, отвлекаясь:

— М… Помоооощь…. И как же… её зовут?

Мужчина, дождавшись, пока его дед что-нибудь скажет, сразу же проговорил:

— Альберта Грёзе.

….Вот же блядство!

Опять они, эти, в рот их…. Три голых чёрных папуаса (да я и сам, собственно, не особо одет…), летающих на огромных и чёрных вивернах, уже в очередной раз догоняют меня, свирепо окрикивая:

— Объект L!!! Немедленно остановись, дабы придать свою физическую оболочку акту каннибализма с нашей стороны! — после чего, резко завернув своего «дракона» или «драконицу» они пошли на срез, дабы словить меня за следующим облаком.