А Филька знать ничего не хочет. Чуть чего, кричит:

— Мне, что ли, за лопату да метлу браться?

И — плетью.

Из кожи лезет Тренька, чтобы получше исполнить работу. А на Фильку все одно не угодишь.

В тот день, о котором речь, злым явился Филька. Отчего — неведомо.

Может, от отца попало или еще какая тому причина. Только зыркает Филька по сторонам, ищет, к чему бы придраться. А нешто мудрено на рытовской псарне найти огрехи? В запустении двор, как и все рытовское хозяйство. Конуры собачьи ветхие, щелястые. В них — грязь, которую Тренька с дряхлым Митрошкой никак не поспевают убирать.

Орет Филька, грозит плетью:

— Дармоеды! Пороть вас на конюшне каждый день следует! Собак, коим цены нет, губите!

Верно. Хороши борзые у Рытова. Более всего — одной ветви со Смердом и Урваном. Слышал Тренька, откуда они взялись. Пограбили однажды царские слуги вотчину не угодившего царю боярина. Кто чем попользовался, а Тренькин хозяин нынешний, — боярскими псами, дорогими и редкими.

Только что Тренька может поделать?

У богатого князя, не считая ловчего, борзятника старшего и иной обслуги, чуть не к каждой собаке свой человек приставлен. А у Рытова на три десятка — два работника: старый да малый.

— Кому вчера велено было конуру поправить, а? — подступается Филька к Треньке. И что есть силы псаренка по ногам ременной плетью хлесть! Ученый, Тренька. Замотаны у него ноги толстыми онучами-портянками. А все одно больно. И главное — обидно. Минуты лишней вчера не посидел, крутился, ровно белка в колесе. Однако знает Тренька: оправдываться перед Филькой — хуже будет. Валится на землю перед молодым барином, дабы того кротостью и послушанием утихомирить.

— Оплошал, государь-батюшка. Виноват!

Впереди день целый, забот пропасть, потому, оходив еще раз Треньку плетью, орет Филька:

— Подымайся, холоп ленивый!

Встает Тренька, с опаской косясь на плеть. Первая, хоть и не последняя на сегодняшний день, гроза миновала.

Приказывает рытовский старший сын:

— В амбар, живо! — и шагает первым, помахивая плеткой.

В амбаре отмерил под бдительным Филькиным оком приказчик Трофим дневное собачье пропитание: овсянки малый куль, конины кусок, с душком явственным.

Обратно пошли. Впереди — Митрошка, за ним — Тренька, позади всех Филька.

Оно б сподручнее было с вечера все получить, а то и вовсе собачью еду хранить на псарном дворе. Да впроголодь держит свою челядь Рытов.

И боится, что позарятся Митрошка и Тренька на собачий корм. Потому велит овсянку и, когда есть, мясо выдавать по утрам.

Фильке такое отцовское повеление в тягость: поспать вволю нельзя.

Вот и вымещает свое недовольство на Митрошке с Тренькой.

Стали на псарном дворе овсянку запаривать, кипятком заливать, что тут поделаешь — глаз не сводит Филька с котла.

А есть Треньке охота — спасу нет!

Иной раз устраивает себе Филька потеху. Милостиво дозволяет псарям полакомиться собачьей пищей. За живот от смеха хватается, глядя, как Митрошка с Тренькой на коленях перед корытом от борзых али от гончих отпихиваются локтями, норовя увернуться от морд их оскаленных.

Однако не всегда так. Вот и сегодня. Сунулся было Тренька к собачьему корыту, Филька его поперек спины плетью:

— Куда полез!

Захныкал Тренька:

— Пошто больно дерешься? Сказал бы — нельзя...

— Сам не знаешь?

Жадно навалились собаки на вкусную распаренную овсянку с мясом.

Митрошка и Тренька рядом стоят, слюни глотают. А Филька поодаль прохаживается, плеткой помахивает. Глядит, чтобы псари собачьей еды не трогали.

Дочиста вылизали собаки корыто, мыть не надо.

Треньке бы вместе с Митрошкой в людскую идти. Тоже чем ни то позавтракать. Но с порога окликает приказчик Трофим:

— Эй, малый! Беги к тятьке да скажи, чтобы Митька тотчас сюда шел.

Барин вчерась сам отпустил, а ноне требует.

Такому неожиданному поручению рад Тренька. Редко он теперь бывает подле мамки с тятькой.

Филька недовольно хмурится.

— Живей обратно, — приказывает. — Работу я, что ли, за тебя делать буду? И берегись, коли задержишься!

Что было духу припустился Тренька по знакомой дороге. Очень непохожа она на ту, что вела к родной Тренькиной деревеньке. Здесь куда ни поглядишь, холмы горбатые, да речки. А еще — камни. Отродясь Тренька не видал столько их, больших и малых. Иной в два, а то и в три человечьих роста. Гора целая! И на нолях камни. Мешают землю пахать и боронить Диву дается Тренька: откуда они только набрались на земле здешней?