Ускакал Рытов с собаками и людьми своими, прихватив Митьку. А новые рытовские крестьяне на подводах потянулись следом.

Громыхают телеги по мерзлой земле, чуть припорошенной снегом.

Морщится дед от боли при каждом толчке. А Тренька, известно, по малости лет все беды забыл, носится словно оглашенный. То вперед забежит, то остановится, разинув рот на лесное какое диво. А чего только но дороге не встретишь! К примеру, на дереве — кошка большущая, что твой теленок.

Хвост короткий, словно обрубленный.

Летит Тренька сломя голову к дядьке Николе:

— Кошка! Кошка!

Бабушка головой качает:

— Господи, вот выдумщик уродился! Кто же в лесу кошек видывал?

— Была кошка! — сердится Тренька. — Хвост у нее короткий. На ушах кисточки...

Дядька Никола поясняет:

— Рысь то, должно быть.

И рассказывает Треньке про диковинную лесную кошку — рысь.

Обогнал Тренька всех чуть не на целую версту. Засмотрелся па дятла, чей стук разносился по всему лесу, а в кустах — точно человек громадный — медведь! Припустился Тренька что было духу к подводам, а сзади топот...

— Маманя! — закричал дурным голосом. Ткнулся с разбегу мамке в подол. Едва выговорил: — Медведь...

Дядька Никола смеется:

— Где он, твой медведь-то?

Оглянулся Тренька: лежит запорошенная снегом дорога, нет на ней никого.

— Был медведь, своими глазами видел... — оправдывается смущенно Тренька.

— Если и был, — улыбается дядька Никола, — его теперь за три версты отсюда искать надобно.

Удивляется Тренька:

— Нетто можно медведя напугать?

— Еще как, — отвечает дядька Никола. — Весенний голодный медведь да зимний, шатун, для человека подчас опасен. А теперь, когда осень едва миновала, мишка сытый, берлогу ищет.

Однако после встречи с медведем присмирел Тренька, стал держаться подле взрослых.

У тех заботы нешуточные.

Остались с новыми рытовскими крестьянами приказчик Трофим да еще один холоп — Мирон, мужик молчаливый и неприветливый, на голову дядьки Николы выше и в плечах шире. Сказал Трофим: дорогу, мол, показывать. А подвода их позади. И Мирон с дядьки Николы глаз не сводит.

Тренька и тот приметил, удивился. У дядьки Николы спросил, когда Мирон чуть поотстал:

— Чего он? Будто караулит...

— Так, племяш, оно и есть. Должно, боится, чтоб не сбежали. За нас Рытов князю деньги платил...

Вовсе притих Тренька.

— Купил, что ли, он нас у князя-то?

Дед вмешался:

— Ты, Никола, мальчонке голову не морочь. Мы, Терентий, люди вольные. У кого захотим, у того землю и нашем...

Хмыкнул дядька Никола:

— Вольные... Так ли? Захотел я от князя уйти, что вышло? А Рытов меня, ровно порося аль козу, перекупил. Вот тебе и вся наша воля.

— Ушли, однако, от князя, — стоял на своем дед.

— К чему, кабы знать? На рытовского приказчика погляди. Уговаривал — обходительный был, а теперь — словно язык проглотил.

Тряхнуло телегу на мерзлой земле, поморщился, застонал дед. И дядьке Николе:

— Останови лошадь. Передохну малость...

Стал маленький обоз. Принялся дед с бабушкиной помощью на живот переворачиваться, подле телеги — — приказчик Трофим.

— Что замешкались? — спросил недовольно. — Поспешать надо. Не к теще на блины едем.

— И не на пожар, поди. Поспеем, — огрызнулся дядька Никола. — Аль ослеп? Человеку плохо.

Насупился Трофим. Смолчал. Однако все время, пока бабушка возилась с дедом, рядом стоял, всем видом своим неодобрение выказывал.

Тронулись подводы далее. Поежился Тренька. Холодно сделалось.

Продувает ветер старенькую одежку.

— Есть охота... — пожаловался.

Мамка из котомки, что на дедовой телеге лежала, начатую краюху хлеба достала, отломила кусок:

— Покушай, дитятко.

Съел Тренька хлеб без остатка. Пить захотелось. Потихоньку от мамки зачерпнул горстку снега.

Только когда стало совсем смеркаться, дозволил рытовский приказчик остановиться на отдых и ночлег.

А утром опять замерзшая, едва покрытая снегом, вся в колдобинах да выбоинах дорога. И на другой день так же. И на третий...

Не бегал уже Тренька вперед, обгоняя обоз. Плелся вместе со всеми.

Иногда и на телеги присаживался — на дедову али на ту, на которой Тишка, его двоюродный брат, по малолетству до бровей закутанный, ехал.

Не по-детским ногам оказался долгий путь.

Приметил Тренька: чем далее они от дома, тем чаще попадались брошенные, пустые, а то и вовсе пожженные избы и деревеньки.