Целыми днями я молчал и смотрел в окно. Осень постепенно набирала обороты. Дожди шли безостановочно, и их мерный перестук был для меня чем-то вроде музыки. Иногда я принимался напевать что-нибудь, но почти сразу умолкал: человеческий голос, даже мой собственный, звучал здесь как-то странно и чуждо. Завтраки и ужины мне оставляли в корзинке за дверями: то ли это была забота о больном, то ли асдарцы так намекали, что не хотят меня видеть. Но меня вполне устраивала камера узника. В ней было спокойно и тихо. Никто больше не тревожил меня. Даже лекарка спустя некоторое время перестала приходить, убедившись, что раны не гноятся, а спокойно затягиваются, обещая превратиться в ровные аккуратные рубцы. Синяки сошли, ребра тоже подживали. По крайней мере, я снова мог нормально дышать.

Спустя некоторое время я стал выходить в сад: стоял под козырьком веранды, слушал, как шелестит дождь и дышал свежестью. Как странно. Две такие разные страны, а осень делает их совершенно одинаковыми: листья одинаково мертвые, небо одинаково серое. Зима, наверное, и вовсе уравняет. Наверное, здесь будет очень тихо. Я так же буду стоять на веранде и смотреть, как с неба сыплются белые хлопья, складываясь в пышные снежные шапки. Жизнь утихнет, замрет, приникнет к жарким каминам. Днем холодное солнце будет серебрить снежный сад, золотом посверкивая меж ветвей. Ночью по белому снегу будет расстилаться призрачная лунная тропинка. И каждый проходящий будет оставлять свой след.

Проснувшись однажды утром, я действительно обнаружил, что за окном бело. Снег был случайным, и земля нежно баюкала его, жалея, а он медленно таял, прижавшись к ней. Я вышел в сад, взял одну горсть и сжал ее. Почти сразу из кулака закапала прозрачная вода. Как слезы. Я посмотрел на небо, на седое солнце и подумал: «Пора». Оделся, привел себя в порядок и пошел в кабинет Лан, еще слегка прихрамывая, но стараясь не подавать вида, что мне больно.

— Можно? — спросил я, постучав по приоткрытым дверям.

— Войдите, — ответили мне. Я вздрогнул от этого голоса, но все-таки открыл дверь, чтобы убедиться, что не ошибся. За столом Лан сидела Сафира. Заметив меня, она отложила учетную книгу, из которой что-то выписывала, вернула перо в чернильницу и уставилась на меня, сложив руки ладонями друг к другу.

— А где Лан? — растерянно спросил я, оглядываясь, будто надеялся отыскать ее в каком-нибудь углу.

— Ушла, — ответила Сафира и нахмурилась.

— Куда?

— Не знаю.

Мы помолчали, разглядывая друг друга. Сафира словно бы стала еще старше. Ее согнуло, волосы окончательно побелели и теперь как будто были сделаны из соли. В ее старческий чертах лишь слегка угадывалось сходство с дочерью.

— Ты оправился? — спросила она, открывая шкафчик стола и принимаясь копаться в нем, бессмысленно перебирая предметы, а на самом деле старательно избегая моего взгляда.

— Да, — ответил я, перенося вес на здоровую ногу. — И хочу видеть Лан.

— Мы все этого хотим, — вздохнула Сафира.

— В каком смысле? — прищурился я.

— Я же тебе сказала: она ушла, — повторила старуха, сурово нахмурившись, и наконец-то взглянула прямо мне в глаза. Складки морщин на ее лице углубились.

— Но… Но как? — растерянно переспросил я. — Она же Великая Мать, она не может…

— Только Великая Мать и может, — перебила меня Сафира. — Она одна распоряжается своей жизнью так, как считает нужным. Лан ушла почти сразу после того, как драконы вернули тебя. Отказалась от титула и ушла.

— Почему она ничего мне не сказала? — почти в отчаянии спросил я.

— Она приходила к тебе, — пожала плечами Сафира, снова безразлично уставившись в сторону. — Ты был без сознания. Постояла немного над тобой, подумала о чем-то, а потом ушла. Совсем.

И Сафира снова скривилась. Она как будто и сама не верила в то, что говорила.

— И что теперь? — растерянно поинтересовался я.

— Ничего, — поджала губы Сафира. — Если хочешь, можешь вернуться домой, в Крагию: если нет жены, то и ты больше не муж.

— Я не об этом! — почти вскричал я, делая пару шагов вперед и морщась от боли. — Разве вы не собираетесь ее искать?

— Это ее выбор… — пробормотала Сафира.

— Это дурацкий выбор!

— Да уж ничем не лучше твоего! — возмутилась, наконец, старуха, вставая из-за стола и тыча в меня пальцем. — Она из-за тебя ушла, понимаешь? Ты хотел покончить жизнь самоубийством…

— Но меня вернули! — перебил я.

— Какая разница? — Сафира сделала шаг ко мне и уставилась на меня своими выцветающими старческими глазами. — Она ушла, чтобы отпустить тебя, разве ты этого не понимаешь? Все, Лан больше нет, ты свободен! Лети на все четыре стороны и не показывайся нам на глаза!

Сафира не сдержалась и шмыгнула носом, но быстро взяла себя в руки, запрокинула голову к потолку, загоняя слезы обратно, и повторила:

— Бери деньги и уезжай.

Она подала мне увесистый мешочек, за которым, видно, и лазила в стол. Я машинально взял. А потом, осознав, что это, попытался всучить ей обратно.