«Она!»

История неуловимо менялась, протачивая новое русло, но судьбу не обманешь — хоть молодшая дщерь и предпочла гэдээровский автопром, а гвоздь «поймала» отечественный.

Приближаясь, я следил за эволюциями Натальи Романовой. Похоже, она еще до конца не поверила в свою маленькую беду. Вот, наклонилась, чтобы лучше рассмотреть, как просела шина, плющась по асфальту…

— Проблема? — сказал я мужественным голосом.

Водительница живо обернулась, тая в глазах занимавшуюся надежду.

— Да вот… — пролепетала она, беспомощно поводя руками. — Чувствую, что едет как-то не так, а оно — вот…

— Понятно… — вздохнул я в стиле «Ох, уж эти женщины…», и спросил деловито: — Запаска есть хоть?

— Запаска? А! Да-да, была где-то… А вы мне поможете?

— А я что делаю? — улыбка поневоле растянула губы.

— Ох, спасибо вам огромное! А то у меня сразу паника, и мысли — вон…

— Пустяки, дело житейское, — прокряхтел я, выволакивая запасное колесо из багажника. Там и домкрат нашелся, и ключ, и даже кусок трубы, чтобы усилить рычаг.

Раскрутив болты, я подкачал домкрат и заменил колесо. Плавно опустив «Вартбург», намертво всё затянул, и вдруг услыхал испуганный женский голос:

— Что вы делаете? Да как вы… Отдайте!

Я упруго встал. А вот этого история точно не сохранила.

Парочка подвыпивших парней в мятых штанах и модных «алясках» творили пошлый «гоп-стоп» — один, покачиваясь и отвесив слюнявую губу, рылся в отобранной у Натальи сумочке, а другой, цыкая зубом и посверкивая золотой коронкой, лез в карман ее пальто, дабы стяжать мелочь.

Меня они не видели. Я мандражировал лишь первые секунды («С двоими? Без сверхскорости? Как?!»), но холодная решимость свела малодушие к нулю. Герой, что с него взять.

Подлетев к фиксатому, я мотанул гопника за руку и, вцепившись пальцами в тощую шею, повел вокруг себя. Парниша, согнувшись в три погибели, шагал раскорякой, пытаясь устоять. Зал`ом, мордой в мокрый снег… Не забылись уроки старшины Ходжаева!

Резко склонившись, выдыхаю:

— Тикай! Это дочь Романова!

Фиксатый охнул и стартовал на карачках, оскальзываясь, а я, продолжая разворот, вырвал сумку у слюнявого.

— М-мля… — оскорбленно замычал он, требуя сатисфакции, и пробил по корпусу.

Меня отнесло и приложило к «Вартбургу», вышибая воздух из легких. Горячий прилив ярости окатил мозг, и я ринулся на обидчика, врезав кулаком под дых и добавив локтем в подбородок. Слюнявый хорошо держал двойной удар. Согнувшись, хапая воздух ртом, он замахнулся — и собутыльник перехватил мозолистую длань, поволок строптивца с ускорением. Финиш.

Я выдохнул и протянул сумочку хозяйке.

— Они больше не будут, Наталья Григорьевна.

От пережитого испуга у младшей дочери Романова расходились нервы, но улыбку она выдавила-таки.

— С-спасибо! Это было что-то ужасное, дикое! Ой, господи… — На волне успокоения пробилась легкая кокетливость. — А откуда вы меня знаете?

«Выкручивайся, давай!»

— Видел как-то на трибуне, — я неопределенно покрутил кистью. — Первого мая, что ли…

— А-а… Все как назло сегодня. Я, наверное, перевыполнила план по невезению! — Наталья нервно рассмеялась, избывая остатки страха. — Спасибо, что не прошли мимо! Чтобы я без вас делала!

«Начали!»

— Да я тут не случайно, хотел с отцом вашим пересечься, — мягко зажурчал я. — У меня для него очень важное письмо. Не подумайте лишнего — важное исключительно для Григория Васильевича. Помните, небось, ту мерзость в «Шпигеле»?

Лицо Натальи дрогнуло, на нем словно морщинки выступили, а в глазах заплескались боль и стыд.

— Да там все вранье, бессовестное вранье! На нашей с Лёвой свадьбе всего двенадцать гостей было, и ни в каком ни во дворце, а на даче в Левашово! И про царский сервиз — ложь, злобная ложь!

— Знаю, знаю, Наталья Григорьевна! — зачастил я, успокаивающе касаясь ее руки в тонкой перчатке. — Всю эту подставу затеял Черненко — боялся, что ваш отец станет генсеком. Вот и нагадил.

В Натальиных глазах смерзлись льдинки.

— А откуда вам это известно?

— Оттуда, — улыбнулся я, и ледок подтаял. — В письме и о Черненке, и о прочих врагах Григория Васильевича. Пусть знает, кто есть кто, и как одержать верх. Я почему и брожу тут — надеялся передать пакет лично в руки. В Смольный соваться слишком рискованно. Попадусь если противникам вашего отца, меня по головке не погладят — оторвут, и скажут, шо так и було…