— Етта… — глубокомысленно заявил Ромуальдыч. — Зерно есть. Всё хорошо в меру — и по уму. Я как считаю? Хочешь за бугор свалить? Уматывай! Только сначала выплати государству за обучение в вузе. Всё, до копейки! В заднице свербит от свободы слова? А ну-ка, сдай свою эпохалку в Главлит, пущай проверят! Правду накропал? Молодец, возьми с полки пирожок с котятами! Набрехал, как Солженицын? Так засунь свой шедевр… сам знаешь, куда! Баланс нужен. И дисциплина.

— О! — поднял я палец. — Золотые слова. Пошли, товарищ директор? А то мама будет ворчать.

— А на меня — Ирмочка! — засмеялся Вайткус. — Пошли!

Щелкнул выключатель, впуская тьму. С податливым лязгом прижалась дверь. Я обернулся, глядя на окна верхнего этажа, отразивших неживой свет фонарей. А еще выше вкатилась луна, небесный колобок.

— Я от Моссада ушел, — забормотал тихонько, — я от ЦРУ ушел, а от тебя, КГБ, и подавно уйду…

Среда 12 ноября 1975 года, утро

Первомайск, улица Чкалова

— Сетка! — Изин вопль заметался по гулкому спортзалу, пуская перепуганные эхо.

— Очко! — запрыгали болельщики. — Очко!

Словно разбуженное криками, выглянуло солнце. Тусклый рассеянный свет, сочившийся в огромные окна, забранные частой решеткой, плавно усилил накал, проявился квадратами сияния — шведская стенка заиграла желтым лаком.

Тиныч дунул в свисток и указал на нашу команду.

— Подача!

Я возбужденно подсигивал на носочках, как боксер на ринге, перейдя на место нападающего. Возбужденное топтание игроков пересыпалось короткими взвизгами кедов по площадке.

— Алка, подавай!

Алла, наш кудрявый комсорг, мощно «пробила до пола» — мяч, крутясь ядром, ударился кожаным боком. Аут! Защитники по ту сторону сетки дернулись, да поздно.

— Гаси! — взлетел одинокий голос.

— Да чё гасить?! Всё…

Свисток просверлил воздух за мгновенье до звонка. Команды, медленно остывая, смешались. Слышались возгласы:

— Алка, ну ты вообще! Как из пушки!

— Бац-бац, и мимо!

— Да это Паха зевнул.

— А чё сразу Паха?

— А чё, нет, что ли?

— Ой, да перестаньте вы! Как бы он достал? Ты с места на два метра подпрыгнешь?

— А чё я-то?

— Ви-и а зэ чэмпионс, май фре-ендс!

Тиныч хмыкнул, принимая мяч.

— Шевелись, чемпионы, обед стынет!

Я первым шмыгнул к выходу, в миллиметре разойдясь с Инной. Всей кожей уловив живое тепло, поймал, как брошенный цветок, нежный взгляд. Воистину, есть моменты, ради которых стоит жить!

Пока разгоряченная толпа мальчишек, галдя и гогоча, ломилась в высокие двери раздевалки, я, голый и босый, прошлепал в душевую. Журчащие струи хлестнули по плечам, окатили теплой влагой, и я выцепил скользкий обмылок со ржавой жестяной полочки. Решетка вентиляции под потолком донесла девичье ойканье — слышимость была хорошая.

— Вот кто постоянно коврики убирает! — слетело глухое Ритино ворчанье. — Убила бы. И так скользко, а они еще…

— Девчонки, девчонки! Давайте в темпе! — воскликнула Маша. — А то опять поесть не успеем!

— Житие мое… — вздохнула Светланка.

Свистящее шипение струй перечеркнуло высокие звонкие голоса.

На пороге душевой нарисовался распаренный Паша Почтарь — замер в позе сутулого Давида, только рукой придерживал не пращу, а полотенце.

— Миха, так нечестно! — поднял он крик с неподдельным возмущением. — Это мое место!

— Ваша лошадь тихо ходит, — фыркнул я, торопливо намыливаясь.

— Мон шер Поль, — манерно выговорил Зенков, щелкая самодельными шлепанцами, — наверное, вандалы спёрли мемориальную доску с вашей персональной кабинки!

— Да я там всегда мылся… — затрепыхался Пашка.

— Всё-всё, — миролюбиво сказал я, прикручивая оба крана, — ухожу!

Запнувшись о порожек, чуть не выстелился хилый Изя.

— Обожаю голых мужчин! — ухмыльнулся он, совершив пируэт на мокром кафельном полу. — Голых греков!

— Ой, Изя, не преувеличивай! — опал озорной голосок Альбины, теряясь за веселым шумством.

Динавицер смешно приосанился, выпячивая ребра, и крикнул:

— Спинку потереть?

Что мелкому нахалу ответили девушки, я не расслышал — обтершись цветастым китайским полотенцем с аляповатыми розами, спешно облачался. Даже большая перемена коротка, если длинна очередь в столовую, — гласит школьная мудрость.

Мне повезло — передо мной стояло всего трое шестиклассников, жадно принюхавшихся к упоительным парным запахам. Очередники подозрительно косились на меня, но им тоже подфартило — я против дедовщины. К тому же с Тасей-Харей не забалуешь — у нашей поварихи не только внешность, но и нрав, как у фрекен Бок.