Замелькали изогнутые тени, распустились крестоцветные вспышки из дул. Ганс-Йоахим успел привстать на колено и дважды выжать спусковой крючок. Ответка погасила Кляйна почти в упор.

— Аллах акба-ар! — взвыл Аббас, выдергивая чеку. Скошенный разящей сталью, палестинец рухнул на свою же гранату, и худое, будто иссохшее тело сильно вздрогнуло, приминая взрыв.

На Карлоса, сгибаясь и выставляя перед собой автомат, бежал боец в круглом шлеме.

— Я — Карлос! — гаркнул Шакал, вскидывая оружие, но пламегаситель напротив пыхнул коротким злым огнем, и упитанное сытое тело скорчилось от палящей рези. Падая, «Салем» вспомнил, как стеснялся складок на вполне себе бюргерском брюшке, и даже купался в футболке…

Пол, выложенный плиткой, летел навстречу. Слабые импульсы перебегали в умирающем мозгу: «Всё? Конец? Не надо! Не хочу!» — и затухали.

— Господин полковник! — по-строевому вытянулся Клаус, махом поправляя краповый берет.

— Отставить, капрал, — добродушно проворчал Пехтер, оглядывая фойе. Ничего серьезного: стрельба немного подпортила интерьер, но это исправимо. Ассасины лежали там, где их нашли пули. Кровавые лужицы, расплывшиеся под мертвыми телами, подсыхали, бурея и теряя глянец. — Наши не пострадали?

— Никак нет! Вилли только царапнуло, но несерьезно. Нападавших было шестеро, господин полковник. Пятеро убиты, шестой ранен. Сейчас его допрашивает господин обер-лейтенант.

— Понятно, Клаус. А где этот… «террорист номер один»?

— Вот он, господин полковник!

Йоханнес Пехтер склонился, уперев руки в колени, и с болезненным любопытством глянул в мертвые глаза Карлоса. Они отражали Вечность.

Тот же день, позже

Тель-Авив, бульвар Шауль Ха-Мелех

Декабрь в Тель-Авиве — благо. Спадает жара, на смену угнетающей духоте, выматывающему силы зною приходит благословенная свежесть. А по ночам и вовсе холодает.

Бархатный сезон.

Рехавам Алон осторожно покинул старенький, видавший виды «Ситроен» — берег больную поясницу. Память о бурной молодости, когда глупый рассудок не щадит сильное и здоровое тело, наивно полагая, что сила и здоровье — навсегда.

— Езжай, Ари, — отпустил он водителя, — и присмотри за Яэлью.

— Будет исполнено, рабби, — почтительно поклонился Кахлон.

Рехавам кивнул, и побрел на службу, постукивая увесистой тростью — врачи навязали «третью конечность». Ходите, мол, с палочкой! Он покорился — и обыграл медиков. Искусники в техотделе Моссада встроили в «палочку» длинный ствол с глушителем и обойму на девять патронов. Трость 38-го калибра!

Церемонно кивнув охраннику, Алон поднялся к себе в спецотдел. Свой маленький кабинет он обставил сам — здесь ультрасовременный телевизор соседствовал с бронзовым семисвечником-менорой времен римского владычества, а рядом с секретными документами почивал свиток Торы.

Охая и кряхтя, Рехавам погрузился в мягкое кресло. «Хорошо, хоть конституция у меня, как у воблы, — усмехнулся он, — сил хватает таскать усохшую плоть…»

Как всегда, без стука, завалился Питер Малкин из оперотдела — крепкий, коренастый и лысый, под Юла Бриннера.

— Привет! — улыбнулся он. — Эк тебя…

— Спину прихватило, — поморщился Алон. — Допрыгался…

— Такие, как мы, — оскалился Питер, — скачут долго! Лучше ответь, как ты ладишь с нашим генералом?

— Достает? — с интересом спросил Рехавам.

— До белого каления доводит!

— А я ему нецензурно отвечаю, — тонко улыбнулся хозяин кабинета. — Не вялыми факами, а отборным русским матом! Это Изю озадачивает…

Тут в дверь заглянул нервный референт с вечно перепуганными глазами.

— Господин Алон, — проблеял он, — вас директор вызывает.

— Помяни черта… — тихонько проворчал Малкин.

— Иду, — вздохнул Рехавам, с сожалением покидая уютное кресло.

— Озадачь его! — хихикнул Питер.

Алон лишь фыркнул в ответ, и побрел к лифту, небрежно отвечая на козырянье охраны. В секретариате шла обычная возня, из-за высоких дверей директорского кабинета не доносились громы. Пожав плечами, Рехавам уверенно толкнул створку, входя, и аккуратно прикрыл ее за собой.

Ицхак Хофи выглядел на удивление мирно. Набычив кудрявую голову и сложив руки за спиной, он вышагивал между огромным столом и худосочной пальмой в кадке, что распускала перистые листья у огромного окна, прикрытого жаллюзи.

— Шалом, Изя, — спокойно поздоровался Рехавам. — Вызывал?

— Шалом, — буркнул директор Моссада, бросив на посетителя цепкий взгляд. — Чего такой перекошенный?

— Спина, — отделался Алон кратким признанием.

— А-а… Два вопроса, рабби, и оба по теме «Машиах».[12]