— Несомненно. Это — Луксор. — Он выпрямился, чтобы взять у одного из наших мальчиков стакан «Виши» и кусок пирога. — Вы и отсюда можете ощутить запах сточных вод.

Потом профессор встал, приподнял бумажный парик, прощаясь с Эсме, и скрылся вместе с мальчиком в тени.

Я мог почувствовать только аромат жасмина. Стоя под тентом, у фортепьяно, Вольф Симэн начал наигрывать какую-то занудную скандинавскую польку, скорбно напевая слова на своем родном языке Шри Гарольду Крэмпу. Время от времени он бросал мрачные взгляды на миссис Корнелиус, которая сначала последовала за Малкольмом Квелчем и мальчиком на нижнюю палубу, а потом вернулась, усмехаясь себе под нос. Грэйс, измученный волнением и алкоголем, склонился над поручнем — его рвало; О. К. Радонич вальсировал с нашим капитаном, Юссефом эль-Шаркией, пьяным толстяком, который держал в одной руке сигару, а в другой — стакан виски. Наш Харон надел выцветшую синюю джеллабу, грязный белый тюрбан и сандалии из шинной резины, а на губах египтянина виднелись вечные пятна: он ел слишком много орехов. За несколько дней до того капитан, будучи в превосходном настроении, обратился ко мне с неким таинственным предложением. Когда стало ясно, что я его не понимаю, разъяренный моряк удалился; после этого он говорил со мной только в самых официальных выражениях, а беседуя с другими членами группы, сально улыбался. Я полагаю, что он как-то потерял лицо, обратившись ко мне, и очень смутился. Однако я не имел ни малейшего представления, в чем тут дело. Усевшись ненадолго на стул у фальшборта, я увидел, что капитан Юссеф бросает на миссис Корнелиус исключительно пылкие взгляды; будь я немного потрезвее — непременно предостерег бы его. Я уже знал, что подобные мужчины часто хотели заполучить прекрасных европейских женщин, но члены нашей команды в своих фантазиях были осторожны. Обычная сдержанность капитана исчезла, когда Юссеф попробовал раньше неведомый ему алкоголь, — и теперь он не мог скрыть свою отвратительную похоть. Скоро и сама миссис Корнелиус заметила его взгляды и с упреком погрозила капитану пальцем. Она не хотела, чтобы какой-нибудь мужчина попал из-за нее в беду. Вернувшись из уборной, Эсме предложила потанцевать. Я собрал оставшиеся силы и еще раз вышел на площадку, не зная, в каком ритме двигаться — то ли под расстроенные, неровные звуки «Am I Blue?» из проигрывателя Радонича, то ли под неверные аккорды скандинавского фольклора Симэна. Тем временем я уловил раздававшиеся где-то в глубине парохода глухие ритмы и гнусавые напевы нубийцев: наши слуги устроили концерт, чтобы отпраздновать день рождения режиссера и почтить жертву нашего Спасителя. Внезапно все это заглушил рев парового свистка: капитан вернулся в рулевую рубку и теперь предупреждал Луксор о нашем прибытии. Тогда комичные бедуины, странные сановники фараона, карикатурные воины Каира и Фив помчались во все стороны — участники вечеринки, услышав этот сигнал, решили, что корабль начал тонуть. Прошло некоторое время, прежде чем все успокоились. Эсме продолжала настаивать на своем — она в пьяном нетерпении тащила меня на нижнюю палубу, в каюту. Мы добрались до цели. Эсме уже опускалась на колени передо мной. Но, к моему превеликому удивлению, дверь заклинило. Мне и в голову не пришло, что каюта не пуста, поэтому я уперся плечом в дверь и надавил что было силы, попытавшись вышибить замок, — и тогда моему ангелу открылось кошмарное зрелище: профессор Малкольм Квелч оторвал красные, искривленные ужасом губы от возбужденного члена юнги-нубийца.

Над Луксором возвышаются два великих монумента. Дремлющие руины Карнака и внушительное здание отеля «Зимний дворец» затмевают все местные лачуги, официальные строения и частные дома. Отель — величественная гордость всех англичан и предмет зависти представителей других народов; он несомненно достоин древнего города. Это огромное белое здание, его широкие двойные винтовые лестницы выводят на длинную внешнюю террасу, возносящуюся над набережной, — оттуда открывается вид на далекие горы. С укрытых цветами балконов можно разглядеть древние святилища, тусклые зубчатые стены Мединет-Абу и все, что осталось от утраченного храма Аменхотепа, — колоссов-близнецов. Дальше тянутся пыльные террасы Дейр-эль-Бахри [477] . Между ними, на склонах утеса, видны углубления — это могилы знати. За высоким холмом скрыта Долина Царей, а позади нее — огромная недружелюбная пустыня и враждебные приграничные области, где до сих пор бродят дикие бедуины.

Большой сад отеля выходит на восток. Здесь можно почти позабыть о Египте, принимая пищу в обществе других благородных европейцев. «Зимний дворец», словно по воле волшебника, отделен от окружающего мира густыми зарослями кустарников и высокими стенами. Видны лишь далекие восточные холмы Луксора, в утреннем свете синеватые и прозрачные, словно они сделаны из халцедона. В садах растут все знакомые английские цветы — розы, гвоздики, анютины глазки, ирисы, герани окружены гладкими зелеными лужайками и источают аромат, напоминающий тот, что исходит от разделительных полос на поле для крикета, за которыми постоянно ухаживают садовники, одетые в безупречную форму.

— Луксор — душа Египта, — настаивает Малкольм Квелч.

Мы потягиваем чай. (Я почти тотчас захлопнул сломанную дверь накануне ночью, но был убежден, что Квелч видел нас обоих. Он притворялся, будто ничего не помнит, — возможно, для того чтобы избавить всех от неловкости. За исключением одного-единственного мимолетного упоминания о двух годах обучения медицине в армии и о готовности использовать эти навыки, чтобы помочь любому местному жителю избежать проблем со здоровьем, Квелч никак не пытался объяснить происшествие. Я постарался намеками дать ему понять, что остаюсь толерантным светским человеком, а Эсме вообще мало что знает об окружающем мире.)

— Карнак идеально подходит для великого города, вам так не кажется? К востоку от нас тянется прекрасная равнина, и зелень простирается до самого подножия холмов! На западе открывается замечательный вид на другую равнину. А между востоком и западом — наш извилистый Нил!

Мы с Эсме уже арендовали коляску, чтобы осмотреть окрестности. Мы прокатились вдоль роскошных полей, мимо пальмовых рощ, через холмы, которые медленно поднимались на юге, внезапно возносясь ввысь. Они устремляли острые вершины к Красной Горе — огромному фантастическому склону, рассеченному белой тропой, которая тянулась с гребня, словно старая зарубцевавшаяся рана.

— Эта гора — призрак величия Фив, — объявил Квелч, приблизившись к нам, — память о земных богах, грозовая туча, нежданно возникающая посреди ясного открытого неба! Она может нависнуть близко, мрачная, коричнево-красная, горячая, сухая, непроницаемая, неподвижная, — или оказаться далеко, поблескивающая розовая громада в синей тени раннего утра, — неважно! Она всегда огромна, мои дорогие друзья, она укрывает своей тенью весь мир и всех людей!

С тех пор как мы высадились на берег, размышления профессора стали подчеркнуто лиричными. Он не избегает меня и Эсме — напротив, то и дело разыскивает нас, как будто хочет стереть все неприятные воспоминания и изменить наше мнение. Профессор ведет себя учтиво и даже заботливо.

— Ни один Птолемей, ни один римлянин, ни один француз никогда не построил такого великолепного и практичного здания, как этот отель, — продолжает Квелч, а я начинаю подумывать о том, как бы от него сбежать. — Месье Пьер Лоти в злом и декадентском воплощении англофобии, которое он назвал «Смерть Филе» [478] , отрицательно отзывается об этом отеле. Но разве вы не замечаете, как он прекрасен? Он решительно затмевает все современное поселение. Как полагаете, это уже достаточно ценное свойство? Я сказал то же самое в своей книге. И был польщен тем, что Томас Кук лично написал мне письмо и до войны мне предоставили кредит в баре и ресторане. Война принесла упадок нравов. Какая сила привела нас к такому ужасному самоуничтожению?

Я признаюсь, что этот вопрос задаю очень часто. Я говорю, что надеюсь ответить на него в одном из сценариев, который собираюсь написать для нашей новой компании. Действие «Безумия» развернется во французском саду, куда вторглись солдаты всех стран. Квелч думает, что сэр Рэнальф Ститон уцепится за идею, «особенно если добавить туда предмет любви героя; например, молодую леди, которую насилуют боши».

Я считал, что мой фильм будет выше примитивного национализма, и чувствовал, что сэр Рэнальф оценит универсализм моей идеи. Он, в конце концов, занимался созданием международных картин. Сэр Рэнальф подтвердил это, когда приехал поездом из Каира, в сопровождении трех слуг и большого количества багажа. Он занял почти половину этажа в «Зимнем дворце». Некоторые комнаты предназначались для нашего кинопроизводства, но у меня сложилось впечатление, что слугам пришлось сильно потесниться.