Проталкиваясь по узким рядам — среди киосков и болтливых продавцов, насмешливые темные глаза которых следили за мной с тщательным расчетом или с таким же откровенным любопытством, какое ощущалось под вуалями женщин, нависавших над балконами, что взгромождались на навесы под безумными углами и смыкались в арки над грязными улочками со старыми ящиками из-под кофе на неровных камнях, торчавших из грязи, словно зубы ведьмы, готовой вцепиться в копыто верблюда или ногу бегущего ребенка, — я тотчас растворился в этом мире. Я утратил чувство времени. Меня все больше зачаровывало — но не разнообразие товаров (за исключением местного съестного, сыпавшегося как будто из того же незаметного рога изобилия, что порождал бесконечные «предметы старины» и дурно отпечатанную порнографию), а спокойствие, с которым эти люди вели дела. Говорят, что арабу нечего тратить, кроме времени. Но яркая фраза едва ли могла описать, какую ценность эти люди придавали формальностям и удовольствиям беседы и торга. В одесской Слободке покупка, продажа и договор тоже становились важными ритуалами — это часто заменяло все прочие развлечения. Торг для жителей Луксора был, очевидно, гораздо значимее прибыли; несомненно, так же относились к делам и основатели города. Здесь высоко ценились некоторые театральные дарования — их поощряли и вознаграждали. Чем лучше торговец изображал бедность, отчаяние и недоумение при виде глупости покупателя — тем больше ему покровительствовали. Культура, которая строится на отказе от многих рядовых радостей, превратила в удовольствие — и даже в настоящее искусство — обычные явления повседневной жизни. Эстетику спора здесь демонстрируют в небольших кафе, где мужчины пьют чай или кофе или курят общий кальян (его предоставляют посетителям во всех заведениях). Они обсуждают повседневные происшествия — возможно, наблюдают за группой пьяных английских солдат, которые с криками пробиваются сквозь толпу, или обмениваются недоуменными замечаниями при виде туристических парочек, решивших окунуться в «обычную жизнь» и сделать несколько покупок в лавках и ларьках, владельцы которых заранее сговорились с проводниками путешественников. Встречаются здесь и более утонченные люди. Они носят светлые европейские костюмы и фески и читают «Иджипшн газетт» или «Ла ви паризьенн» [481] , сидя на небольших стульях у входа в лавочки, заполненные превосходными вещами, — товары в них созданы умельцами, в чьих жилах течет кровь древних художников, и неотличимы от тех, которые изготавливали тысячи лет назад. На базаре выставляли на продажу и людей — попадались существа всех возрастов, привычные к любым оскорблениям. Рабство становится по-настоящему ужасным тогда, когда оно запрещено, когда изгнано из общества и сделалось позорным, преступным и тайным. Я много раз слышал, как мусульмане высказывали подобные мнения, но никак не мог с ними согласиться. В темных проулках базара люди шепотом обращаются ко мне, они понимают мои самые тайные желания. Они предлагают мне все, что запретно. Но я отмахиваюсь от них. Я говорю, что они предлагают мне болезнь и смерть. Они предлагают мне позор. Shuft, effendi. Shuft, shuft, effendi. Murhuuba, aiwa? [482] Они прикасались ко мне; они усмехались и причмокивали. Они негромко вздыхали, они подмигивали и заигрывали. Но я сказал, что пришел не за этим. La, la! U’al! Imshi! Imshi! [483] Но они не отставали. Они думали, что одинокий европеец мог явиться сюда только в поисках сексуальных извращений. Их слова не особенно оскорбляли меня, но назойливость очень беспокоила. Пытаясь скрыться от накрашенного юноши, я оказался в небольшом тупике, который образовали стены трех высоких зданий, окруженные прилавками с рыбой. Навесы этих прилавков покрывала колыхавшаяся масса черных мух. Я повернулся, чтобы пробраться к выходу, расталкивая юношей и мальчиков, которые цеплялись за меня руками, впиваясь ногтями в мою плоть. Позади себя я разглядел высокого европейца в богатой джеллабе и кефте [484] ; он как будто наблюдал за мной. На загорелом лице человека сияла улыбка — его явно забавляло мое затруднительное положение. Его белые зубы были такими же блестящими, как и глаза, и такими же знакомыми, как руки, которые он поднял, прикрывая лицо тканью, прежде чем развернуться. Я никак не мог оправиться от потрясения. Я видел, что мужчина устремился в самую гущу толпы. Не веря происходящему, словно больной, я стал орудовать локтями, не обращая внимания на визжащих мальчишек, которые все еще цеплялись за мою одежду.

— Коля! — закричал я, бросившись вперед. — Коля!

Это был не кто иной, как мой самый старый и самый близкий друг, мой учитель, мой идеал! Шура сказал, что он в Египте по делам своего нового работодателя. Почему он последовал за мной? Конечно, он понял, что это я. Значит, была какая-то серьезная причина, по которой ему не хотелось, чтобы я его признал. Он мог работать не на Ставицкого, а на какое-то иностранное правительство.

Я расталкивал в разные стороны мальчиков и девочек, пытаясь догнать друга. В тот момент я не задумывался, что у него могут быть серьезные основания избегать встречи. Разлука с Колей вызывала у меня настоящие мучения, и теперь появилась возможность избавиться от этих страданий. Друг и наставник, рядом с которым я провел лучшие дни юности, в определенном смысле он создал меня таким, каким я стал теперь. Я уже не надеялся снова ощутить окутывавшую его томную аристократическую атмосферу, насладиться его прекрасной осанкой и дикцией, разделить его отношение к миру и всему происходящему вокруг! Я хотел узнать, почему он расстался с женой, той малокровной француженкой, которая, подозреваю, была повинна в моем уничтожении. Сколько времени он провел в Египте? Где и когда мы сможем встретиться? Конечно, он не так сильно хотел увидеть меня, но я никогда не сомневался в его привязанности, возможно, даже любви. Мне показалось, что на краткий миг его глаза озарились светом радости. Я еще мог разглядеть впереди яркую джеллабу — но потом, словно фокусник, уничтожающий иллюзии, мой друг окунулся в возбужденную толпу и растворился в ней. Я оценил правоту профессора Квелча. Египет действительно являл собой мир иллюзий и галлюцинаций, и от них зависело его выживание. И все-таки эта встреча не была миражом или фантазией. Несмотря на густой загар, я сразу узнал прекрасное лицо. Я изучил все его черты, я запомнил каждый жест, каждый мускул, каждое движение его тела. Пробиваясь вперед, не обращая внимания на негодующие возгласы, я отчаянно разыскивал синюю с золотом джеллабу и темно-синий головной убор, но они исчезли. Надеяться найти друга в этих лабиринтах было все равно что преследовать джинна посреди пустыни. Мне пришло в голову, что следует заглянуть в кафе, которые располагались в окрестных проулках. Их часто посещали европейцы, но я нигде не нашел ни высокого «араба», ни графа Николая Петрова в его привычной одежде. Потом я подумал, что стоит обойти отели, начав с «Зимнего дворца» как наиболее вероятного места. Я подозвал мальчишку и предложил ему монетку, чтобы он вывел меня из лабиринта. Только после этого я понял, что моя небольшая сумка с галстуками и мундштуками исчезла. Мальчик оказался честным проводником, и вскоре я вошел в холл «Зимнего дворца». Я заглянул во все уголки, прежде чем направиться в сад. Уже подавали чай. Я не нашел Колю, но зато увидел миссис Корнелиус и Эсме, которые сидели в тени большой пальмы за блестящим столиком; перед ними стоял чайник с «эрл греем». Мне было очень приятно увидеть, что они наконец-то сдружились. Я хотел сообщить миссис Корнелиус потрясающую новость, но заколебался, не желая вмешиваться в разговор двух женщин в самом начале их сближения. Подавив вполне естественное рвение, я осторожно обошел их столик и невольно подслушал обрывок беседы.

— Он из кожи вон лезет, когда ты тшто-то говоришь, — заявила миссис Корнелиус. — И все-таки эти типы немного странные. Попомни мои слова. Все дело в школах. Признаюсь, у меня от него дрожь в коленках. Меня истшо мама про таких предупреждала. Холодные задницы, как она их звала. Тшто бы они для тебя ни делали, как она думала, их задницы никогда не нагревались.

— Сэр Рэнальф — английский джентльмен, я полагаю. — Эсме не вполне уловила направление мыслей миссис Корнелиус. — Он богатый человек. Конечно, я не считаю его привлекательным, но Максим сказал, что нужно ему угождать.

— Да, это верно, моя малышка. — Я нагнулся, чтобы поцеловать мою удивленную девочку. — Миссис Корнелиус, стоит ли противоречить человеку, от которого теперь зависят все наши дела? Нам, конечно, следует проявлять определенную тактичность.

— По-моему, есть разница между вежливостью и полным повиновением. — Она пожала плечами и не стала продолжать.

Меня в тот момент не слишком интересовали мелкие детали общественных отношений.

— У меня есть удивительные новости, миссис Корнелиус! Я видел своего старого друга — нашего старого друга, Эсме, — графа Николая Петрова!

— Коля! — Глаза Эсме сначала расширились от восхищения, а затем, как мне показалось, в них отразилась тревога. Она нахмурилась. — Почему он здесь? С сэром Рэнальфом?

— Он не имеет никакого отношения к сэру Рэнальфу. Шура упоминал, что у него дела в Каире. Я говорил тебе.

— А он разве был не в Триполи?

— Нет, в Александрии. А теперь в Луксоре. Я спрошу у портье, не остановился ли он здесь. Не чудесно ли будет, если остановился?!

Эсме казалась смущенной; она не успела ответить и внезапно улыбнулась кому-то, стоявшему у меня за спиной.

— Сэр Рэнальф! Как мило!

— Моя дорогая! Мои дорогие! Мои добрые друзья! Как чудесно увидеть вас всех вместе! Мои три звезды! Я приехал, чтобы попросить об одолжении. — Полный баронет сделал паузу, вытерев пот, стекавший из-под головного убора.

Миссис Корнелиус встала в облаках ароматного розового шелка, ее шляпка-колокол отбрасывала на лицо тень, похожую на вуаль, — только прищуренные глаза были слабо различимы. Как будто не заметив ее неприязни, сэр Рэнальф снова поднял панаму, убрал носовой платок, поцеловал пальцы дам и хлопнул меня по плечу. Я, со своей стороны, очень торопился разыскать Колю.

— Я только что насладился обществом нашего дорогого режиссера. — Сэр Рэнальф взмахнул пухлой рукой, чтобы показать, как он общался с немного высокомерным гением. — И мы должны начать съемки завтра в Долине Царей. Это означает, что нам всем придется подняться в пять утра и, боюсь, выехать в шесть.

— И все из-за света, полагаю, — сказала Эсме, тяжело вздохнув.

— Мой нежный бутон, из-за жары! В десять будет просто невыносимо. Только местные работают после обеда. Свет? Свет всегда прекрасен. Благодаря нашим влиятельным друзьям мы получили особое разрешение на съемки в Долине и окрестностях. Это означает, что нас не будут беспокоить случайные туристы. Некоторые из моих деловых партнеров в городе оказали нам немалую помощь.

До сих пор нам открыто не сообщали о партнерах сэра Рэнальфа, но мы не особенно удивились, услышав о них. Он прекрасно разбирался в политике и нравах этой страны и, без сомнения, из дипломатических соображений пригласил в правление своей компании некоторых местных членов Египетского общества, таким образом гарантировав нам карт-бланш на съемках. Наши дела находились в руках смекалистого и практичного человека, у которого, при всем его щегольстве и аффектации, был очень острый ум. Я считал его одним из тех, кто любил создавать ложное представление о себе. Миссис Корнелиус, в конце концов, ничем не объяснила свое предубеждение против сэра Рэнальфа, и я еще не понял, что следовало во всем полагаться на ее суждения. Сегодня я несомненно подчинился бы ей. В тот же момент мне стало просто неловко, когда она фыркнула при заявлении сэра Рэнальфа о том, что он оказался в трудном положении перед сегодняшним вечером. По его словам, в качестве эскорта ему была необходима девушка, которая сможет произвести впечатление на его партнеров остроумием, красотой и талантом.