На самом деле большинство из нас в отеле не жили: мы оставались в своих каютах на пришвартованном корабле, а в «Зимнем дворце» только обедали. На имя компании был открыт скромный банковский счет, а наличные на карманные расходы мы получали в конвертах, но вряд ли кому-то требовались деньги на строчные траты — разве что на сувениры. Почти все гонорары поступали на счета, открытые сэром Рэнальфом на наши имена в Объединенном египетском банке.

— Когда зеленую поляну укроют майские цветы и белый май придет с теплом, я буду вспоминать, что здесь бродила ты, и стебельки травы напомнят мне о том, — процитировал Квелч нашего любимого Уэлдрейка, «Любовь в долине».

Сделав романтичный, хотя и несколько шаблонный жест, он встал, чтобы поприветствовать миссис Корнелиус, которая шагала к нам через сад в сопровождении четырех маленьких мальчиков, несших на головах большие свертки — очевидно, ее покупки.

— О боже, миссис Корнелиус! У вас что, особые доходы? Откуда же вы взяли наличные? Или все в кредит?

— Не-а, кредит не для меня, перфессор! — Она беззлобно рассмеялась. — Это не шибко отлитшается от Петтикоут-лейн [479] . А вы слыхали про бартер? Я получила тшортову уйму всего за шелковую юбку, которая на размер меньше, тшем надо, и за шляпу, которая мне велика. Какая-нибудь местная дамотшка наверняка уже хвалится на весь гарем! — И, подмигнув нам, она доброжелательно дала мальчикам инструкции на примитивном арабском.

Квелч, по крайней мере, притворился, что ее рассказ его позабавил. Я понял, что он казался наиболее спокойным именно тогда, когда по-настоящему волновался.

— Fas est etab hoste doceri [480] , как говорит Овидий. Надо посмотреть, есть ли у меня в платяном шкафу ненужные вещи. Возможно, одного из местных шейхов заинтересует пара превосходных галош?

Я в те дни не понимал слова «галоши», и мой вопрос вызвал у профессора прилив раздражения. Настроение Квелча внезапно переменилось.

— По правде говоря, — продолжил он, — я думаю, что это немного низко для белых — заключать подобные сделки с местными.

Я сказал, что не вижу в этом вреда.

— Ну, возможно, только для британцев. Для иностранцев, в конце концов… Русские. — Его улыбка, казалось, вот-вот втянется в череп. — Как бы нейтральные… Не в обиду будет сказано. Единственные англичане, которые так поступают в Каире, — это алкоголики, старые шлюхи и дезертиры. И, конечно, — он понизил голос, — туристы-нувориши.

До сих пор меня не беспокоил недостаток наличных, но, поскольку «Кук» не мог обеспечить нас чековыми книжками для счетов в Порт-Саиде, теперь я нашел способ заполучить немного сувениров. Квелч щедро принимал у нас долговые расписки, зная, что ему возместят все расходы, как только мы возвратимся в Каир. Несмотря на его предупреждения о «сохранении лица», я тем не менее решил отыскать относительно честного антиквара и, возможно, обменять некоторые из моих нефритовых и янтарных мундштуков на какие-нибудь безделушки. Я подозревал, что всегдашняя готовность Квелча открыть кредит была связана с тем, что он искал нашего расположения и хотел занять постоянное место в нашей компании. Таким образом, он больше всего старался понравиться мне. По-моему, он боялся, что его тайна станет известна всем, поэтому неизменно выражал желание помочь. Я думал о египетском ожерелье для своей малышки и изящной статуэтке Анубиса в обличье шакала. Квелч одобрил мой вкус, но скептически отнесся к возможности заполучить подлинную древность. Тем не менее новые гробницы искали постоянно — этим занимались те, кто негодовал по поводу империалистической монополии Египетского общества на предметы старины.

— Египет существует, потому что другие чтят его мертвецов, — вслух размышлял профессор. — И впрямь, египтяне чтут только смерть. Больше ничего святого у них нет. Все, что они могут продать, — это содержимое могил и его точные копии, которые они закапывают и держат под землей не менее года, чтобы вещи напоминали подлинные реликвии. Какое странное наследие, мистер Питерс! Неужели все древние империи придут к этому? И Россия с Великобританией тоже когда-нибудь не смогут предложить на продажу ничего, кроме своих кладбищ, статуй и музеев?

Тогда его замечания показались мне глупыми. Теперь слова Квелча подтверждает по крайней мере то, что большевики всячески поддерживают отдых по путевкам и автобусные экскурсии. А всякий раз, когда я выглядываю из окна и вижу, как легко центр Британской империи заполоняют крикливые безнадзорные арабы, распродающие поддельные образы своей уничтоженной славы, правота профессора становится очевидна.

Пятьдесят лет назад я ничем не отличался от прочих туристов. Я желал получить качественный сувенир на память о своем визите. Правда, в конечном счете лучшим сувениром стал бы, разумеется, сам фильм, но я хотел немного поторговаться. Я вспомнил, что в чемоданах у меня скопилось большое количество шелковых галстуков и носовых платков новейшего «джазового» стиля. Я возвратился на причал к западу от отеля, где был пришвартован «Нил Атари», чтобы найти в багаже подходящие для обмена галантерейные и курительные принадлежности. Потом я вернулся к горному карнизу и медленно углубился в базарные ряды у самых оснований древних колонн Карнака, где почти естественно вырастала из руин мечеть и камни этих руин использовались при ее строительстве. Смесь архитектуры и ландшафта, разноликая толпа, состоявшая из людей всех возможных профессий, на фоне почти четырех тысяч лет истории человечества — все это могло показаться символическим воплощением судьбы любой из империй, как намекал Квелч. Я испытывал странную радость, разглядывая храмы, где люди поклонялись живому Осирису, Амону, Сету и Изиде, преисполняясь слепой, абсолютной веры. Все прочие местные божества, герои, звери и великий Ра никогда не умирали под вечным солнцем Египта, истинным источником его славы.

Я смотрел на коптские церкви, сотворенные из руин храмов, первоначально посвященных Гору и Сехмет. Первые христиане полагали, что они ставят святую печать Бога на труды сатаны. Воинственные последователи Мохаммеда, которые потом заслонили эти здания покровами своей мрачной морали, стесывали знакомые знаки пола и изобилия до тех пор, пока они не стали по-настоящему непристойными. Я вдыхал запах пустыни, воды, пальм, специй, тканей и ароматной древесины; вдыхал и не столь приятные запахи человеческих тел и сточных вод. Я внезапно смотрел в зеленые или голубые глаза на лицах, которые могли бы принадлежать лоточникам, писцам или батракам одиннадцатой династии. Я впитывал в себя ощущения, вкусы и ароматы, мои глаза и уши вбирали многовековые сокровища столицы, бывшей центром самой могущественной империи древнего мира. Я делал это как желанный незнакомец, которому все вокруг улыбались, предлагая диковинные товары. Я погрузился в густую толпу, как мог бы погрузиться в легендарный бассейн времени. Это было, по крайней мере для меня, самым сладостным из искушений Луксора.