— Она — моя женщина, — говорю я.

Лицо Чезаре непроницаемо, но я вижу, как сжимаются его челюсти.

— И тебе известно, что она сделала?

— Я в курсе, что она действовала в соответствии с планом, — планом, о котором он прекрасно знал.

— Что-то я не припомню такого плана, в который входило бы убийство двадцати итальянцев, — говорит он. — Хороших итальянцев.

— На войне не без потерь, отец. Скажи спасибо Арнальдо. Чего он ожидал, подсылая к ней наемных убийц? — я усмехаюсь. — Она — «Поцелуй Смерти». Ему ни за что не удалось бы выйти победителем из той битвы.

— Арнальдо был хорошим человеком. Верным.

Горькая ирония.

— Арнальдо привел всю организацию в упадок. Ты этого хочешь? Стать пережитком прошлого?

Чезаре наклоняется вперед — его движение должно расцениваться как угроза. Я решительно встречаю его взгляд.

— Я рискнул, поставив на тебя, — говорит он.

— Вот и я рискнул, поставив на нее. Она предана мне, — временами я сомневаюсь в Уне, но когда доходит до дела и на карту поставлено все, я доверяю ей. Уна может позиционировать себя охотником-одиночкой, но я знаю: она предана мне так же, как я предан ей.

Чезаре вздыхает.

— Она русская. Одна из элитных русских убийц. Ее преданность всегда будет принадлежать Николаю Иванову. Всегда. Связь с ней, в лучшем случае, очень большой риск. Но даже если она и будет тебе верна, ты не сможешь жениться на ней.

— Я знаю обычаи.

— Ты уже взрослый. Если хочешь стоять во главе, найди себе хорошую итальянку.

Запрокинув голову, я смеюсь.

— При всем моем уважении, я не знаю, что делать с хорошей женщиной.

— Можешь играть со своей шлюхой, Неро, но не забывай о своем долге.

Да уж. Как раз свой долг Чезаре выполнил на отлично: трахнул замужнюю женщину и бросил своего ребенка на воспитание ее мужа-мудака.

Я снова бросаю на него взгляд, но уже без намека на юмор.

— Я — не племенной жеребец-производитель. Вопрос обсуждению не подлежит, — мой голос звучит холодно. Из-за этого я могу лишиться всего, но не собираюсь просто сидеть и вести себя так, будто Уна — не более чем простая подстилка. Нет уж. Мне пришлось изрядно потрудиться ради этого дерьма. — Пришла пора мафии шагнуть в новый век. Сильная женщина рядом со мной принесет гораздо больше пользы, чем послушная рабыня в постели.

Лицо Чезаре начинает наливаться кровью, и в воцарившейся тишине даже люди, пришедшие с ним, неловко переминаются с ноги на ногу.

— Это необходимая жертва, — говорит он. — И мне известно это лучше, чем кому-либо.

Я смотрю на него в упор.

— Нет.

— Нет? — его брови взлетают вверх. — Ты рискнешь своим положением, своей репутацией и уважением, своей культурой — и все ради этой женщины?

Я резко поднимаюсь на ноги и обхожу стол.

— Если мужчины уважают меня только за то, какую бабу я трахаю, то я не нуждаюсь ни их в преданности, ни в уважении. Власти добиваются поступками и холодным расчетом. Они считают Уну врагом, но мы-то с тобой лучше знаем, — я смотрю на него, приподняв бровь. Он лично помог организовать весь этот план с привлечением Уны, а теперь я должен отказаться от нее именно из-за того, что она совершила с его же собственного одобрения? Ну, что ж …это очень в духе его идеологии семьи.

— Если тебе нужна марионетка, то стоило оставить Арнальдо, — говорю я, понизив голос. Моя власть построена на страхе, и мало есть на свете людей, которых боятся больше, чем Уну.

Она словно миф, легенда, шепот ветра, сказка, которой пугают детей. Вот только Уна пугает взрослых. С ней наши позиции укрепятся, но, кажется, Чезаре настолько ослеплен своими родовыми традициями, что не может этого разглядеть. Это новый мир. Принцип неприкосновенности женщин и детей больше не должен иметь к нам отношения, потому что появилось слишком много ублюдков вроде меня, у которых нет ни чести, ни совести. Чего я жду от матери своих детей? Чтобы она, беспомощно съежившись, сидела перед лицом врага и ожидала, когда я спасу ее? Или чтобы, как Уна, сама расправилась с врагами на месте? Выбор очевиден. Пусть она станет примером. Пусть заставит мафию иначе взглянуть на вещи.

— Она не итальянка, — шипит Чезаре.

— Нет, не итальянка. Найди мне итальянку с ее мастерством, беспощадностью и преданностью, и я рассмотрю ее кандидатуру, — я ставлю это условие, потому что знаю: он не сможет его выполнить. Мафия не позволяет женщинам вступать в противостояние. Так что… насколько эти традиции мешают мне, настолько же они мешают и ему.

Чезаре поднимается с кресла, одергивает пиджак и застегивает пуговицу.

— Я буду на связи.

Я провожаю его — не хочу, чтобы на выходе он столкнулся с Уной. А она появляется из кухни ровно в ту же секунду, как за Чезаре закрывается дверь. В руке у нее большая банка «Нутеллы», а во рту — ложка. Прислонившись плечом к дверному косяку, Уна вынимает ложку изо рта и медленным движением языка облизывает ее.

— Не захотел знакомить меня с папочкой, дорогой? — с сарказмом спрашивает она.

Я с трудом отрываю взгляд от ее рта. Маленькая капелька шоколада на верхней губе сводит меня с ума.

— Считаю этот шаг небезопасным.

— Боишься, что он попытается убить будущую мать, носящую в себе ублюдка? — уголки ее губ приподнимаются, и я подхожу к ней вплотную.

Уна поднимает на меня глаза, и я, схватив ее за основание шеи, притягиваю ближе к себе. Склонив голову, я целую ее и, проведя языком по верхней губе, слизываю прилипший шоколад.