В глазах у Ланы потемнело, боль в руке странным образом расплавила тазовые кости, сделав их обжигающе горячими и мягкими, как подтаявшее масло. Она попыталась глотнуть воздуха, но, наверное, всё-таки упала бы, если бы не второй "грифон", мягко подхвативший её под мышки.

— Не надо… за руки… — прохрипела она.

— Я уже понял, — кивнул мрин, в равной степени сердитый и озабоченный. — Ты понесёшь, Волк, или я?

Его напарник, в чьём худом, вытянутом лице действительно было что-то волчье, слегка переместился, словно примериваясь, как половчее поднять девушку.

— Я… сама… — прошептала Лана, пытаясь разобраться в какофонии, устроенной озабоченными предками в её голове. Общий ор сбивал с толку, но слово "нельзя" доминировало. — Нельзя нести… я только отдышусь, и…

Мрин быстро захлопал себя по многочисленным карманам, бормоча:

— Куда я её… да где же… а, вот! Открывай рот! Ну, живо, быстрей отдышишься! — и ловко протолкнул между губами девушки кубик мяты.

Момент был, как ни крути, знаковый: ещё ни один мрин не предлагал мяту Лане Дитц. А тут не предложили даже, попросту запихнули без долгих разговоров. Краем глаза девушка видела, что побледневшие конвоиры бочком-бочком отступают в сторону выхода. Надо было протянуть время, чтобы они успели смыться. Обязательно надо. Вон как мужик щурится. Не к добру.

— Где вы берете мяту? — задала она самый, наверное, идиотский вопрос, но внезапно опустевшая, невесомая голова не смогла придумать ничего лучше.

Точку зрения пращуров Лана уже уяснила и согласилась с ней, так что в мозгу, наконец, настала блаженная тишина. Обжигающая, ослепительная свежесть растекалась по языку, возвращая ясность восприятия.

— Я пробовала купить, когда моя закончилась, так только под заказ, и стоит, как "Василиск"…

— Ну, наши ведь у землегрызов не служат, вот она в паёк и не входит. И дополнительного снабжения никакого, понятное дело. Какой кретин тебя засунул в эту помойку? В Дивизионе бойцов не хватает, а ты тут прохлаждаешься!

Утвердительный кивок человека за спиной Лана не увидела, однако почувствовала затылком движение подбородка. Между тем внимательно разглядывающий её мрин продолжал:

— Как, отдышалась? И почему, кстати, нести именно нельзя? Или боишься, что слабачкой сочтут? Так это ты зря, за людей не скажу, а все наши за тебя горой, никто ничего такого не подумает.

— Ещё минуту. А нельзя потому, что… ты, — Лана скользнула глазами по нашивке, — Дерринджер, задачки хорошо решаешь?

— До сих пор не жаловались! — удивленно хохотнул "грифон".

— Дано: ты выносишь на руках мрину, с которой явно обошлись настолько круто, что своими ногами она идти не может. И все это видят. Алайцев тут на взвод примерно треть, по моим прикидкам, значит, и на роту столько же. И все, как ты сказал, за меня горой, так?

— Так. И что?

— Спрашивается: как скоро выхватит в морду первый же попавшийся не-мрин, служащий на базе?

— Вообще-то, здесь командующий, — несколько неуверенно протянул за её спиной Волк. — Но она права, Ходок. Мгновенно выхватит. Разом. Вы ведь сначала бьёте, а разбираетесь потом.

— А тебе их что, жалко? — сверкнул зубами мрин. За усмешкой пряталась ярость, даже и не думающая пока остывать.

Лана неопределенно хмыкнула, кивая на дверь камеры:

— Этого — ни капельки. И в командирах тут, кажется, редкостная крыса. И главный "внутряк" тот еще поганец. Но хватает и нормальных. Обычных служак. Которые тянут лямку и исполняют приказы, не обсуждая их. Они-то чем провинились?

Как можно скроить физиономию, которая одновременно одобряла и осуждала бы услышанное, Лана не знала, но Дерринджеру это удалось.

— Если ты такая умная, почему ты до сих пор не мэм лейтенант? Ладно, твоя взяла.

Пожалуй, самым первым воспоминанием Махмуда Саиди стало наставительное покачивание перед носом высохшего коричневого пальца и скрипучий голос прабабушки Фатимы, говорящий: "Кошка — любимое животное Пророка!".

Прабабушку он разочаровал. Старушка рассчитывала, что любимый правнук окончит медресе и станет имамом, потом улемом, а там — иншалла! — и до муфтия недалеко. Увы, вмешалась Судьба в лице Альмы Саиди, матери Махмуда. Мать была условной христианкой, что на практике означало очень мало веры и очень много богохульств. А, кроме того, она, как и его отец, носила мундир.

Результат оказался неутешительным для старой Фатимы. Мало того, что гяурка и слышать не хотела ни о какой второй, а тем более третьей, жене — она и ребенка родила только одного и снова вернулась на службу. Помощь мужниной бабушки по хозяйству жена Фаруха Саиди приняла охотно, но "забивать мальчику голову" не позволила.

Единственным полезным моментом в исламе Альма полагала утверждение "Рай лежит у ног матери". А потому, когда встал вопрос о том, кем станет ее сын, сказала своё веское слово, и после сугубо светской школы Махмуд поступил в военное училище. О чём, надо это честно признать, не пожалел ни разу в жизни.