— Полковник дома? — спросил его Юшневский.

— Точно так, ваше превосходительство! Доложить прикажете?

— Нет, не надо.

Поднимаясь по темной и вонючей лестнице, встретились они с католическим патером.

— Ксендз Тибурций Павловский, духовник Лунина, — шепнул Юшневский Голицыну.

Такой же темной и вонючей галерейкой подошли к неплотно запертой двери и постучались в нее. Ответа не было. Приотворили дверь и заглянули в большую, почти пустую, вроде сарая, комнату. Остановились в недоумении: в соседней маленькой комнатке, вроде чулана, стоял на коленях перед аналоем с католическим распятием высокий человек, в длинном черном шлафроке, напоминавшем сутану, и громко читал молитвы по римскому требнику:

— Ave Maria, ave Maria, graciae plena, ora pro nobis… [76]

Половица скрипнула, молящийся обернулся и крикнул:

— Входите же!

— Не помешаем? — проговорил Юшневский.

— С чего вы это взяли? Я так надоел Господу Богу своими молитвами, что он будет рад отдохнуть минутку, — ответил тот усмехаясь.

— Князь Валерьян Михайлович Голицын, Михаил Сергеевич Лунин, — представил Юшневский.

— Наконец-то, князь! Мы вас ждем не дождемся, — проговорил Лунин, пожимая ему руку обеими руками, ласково, и с усмешкою (усмешка не сходила с лица его) указывая на стул, продекламировал забавно-торжественным голосом, в подражание знаменитой трагической актрисе Рокур:

— Assayez vous, N'eron, et prenez votre place… [77] Нет, нет, на другой: у этого ножка сломана.

— Охота вам, Лунин, жить в этой дыре, — сказал Юшневский оглядываясь.

— Не дыра, мой милый, а Трактир Зеленый. Да и чем плоха комната? Она напоминает мне мою молодость — мансарду в Париже, на улице Дю Бак, у m-me Eug'enie, где жили мы, шесть бедняков, голодных и счастливых, напевая песенку:

Я, впрочем, имею здесь все, что нужно: уединение, спокойствие, черный хлеб, редьку и тюрю жидовскую, — рекомендую, кстати, блюдо превкусное…

— Плоть умерщвляете?

— Вот именно. Пощусь. Только постом достигается свобода духа, в этом господа отшельники правы.

— А где же вы спите? Тут и постели нет.

— Постель — предрассудок, мой милый. Сначала на диване спал, но там клопы заели, а теперь лежу вот на этом столе, как покойник: напоминает о смерти и для души полезно. Да все хорошо, только вот пауков множество: araign'ee du matin-chagrin. [78]

— Вы суеверны?

— Очень. Я давно убедился, что в неверии меньше логики и больше нелепости, чем в самой нелепой вере…

Что-то промелькнуло сквозь шутку не шуточное, но тотчас же скрылось.

— Господа, не угодно ли трубочки? Табак превосходный, прямо из Константинополя.

Благоуханное облако наполнило комнату.

— Жидовская тюря, а табак драгоценный — так-то вы плоть умерщвляете! — рассмеялся Юшневский.

— Грешен: не могу без трубочки! — рассмеялся и Лунин простым, добрым смехом, удивившим Голицына: ему почему-то казалось, что Лунин не может смеяться просто; он вообще не нравился ему, а между тем Голицын вглядывался в него с таким чувством, что, раз увидев, уже никогда не забудет.

Лет за сорок, но на вид почти юноша. Высок, тонок, строен, худ тою худобою жилистой, которая свойственна очень сильным и ловким людям, некомнатным. Голос резкий, пронзительный, тоже некомнатный. Небольшие карие глаза, немного исподлобья глядящие, зоркие, как у хороших стрелков и охотников. От всегдашней усмешки — две морщинки около губ, как будто веселые; а между бровями, чуть-чуть неровными, — левая выше правой, — две другие морщинки, на те, около губ, непохожие, суровые, печальные. И странная в лице изменчивость: то оживление внезапное, то неподвижность, как бы мертвенность, такая же внезапная; а в слишком упорном взоре — что-то тяжелое и вместе с тем ласковое, притягивающее. Голицын все время чувствовал на себе этот взор и не мог от него отделаться: ему казалось, что если бы Лунин глядел на него даже сзади, он тотчас обернулся бы.

Прохаживаясь по комнате и покуривая трубочку, Лунин шутил, смеялся, болтал без умолку или напевал хриплым голосом:

По поводу книжки французских стихов «Часы досугов Тульчинских», только что изданной в Москве и поднесенной Лунину автором, штаб-ротмистром князем Барятинским, зашла речь о стихах.

— Не люблю я стихов, — говорил Лунин: — пленяют и лгут, мошенники. Мысли движутся в них, как солдаты на параде, а к войне не годятся: воюет и побеждает только проза; Наполеон писал и побеждал ею. А у нас, русских, как у всех народов младенческих, слишком много поэзии и мало прозы; мы все — поэты, и самовластие наше — дурного вкуса поэзия.

— А сами вы, Лунин, никогда стихов не писали? — спросил Юшневский.

— Нет, Бог миловал, а прозой когда-то грешил: в Париже начал повесть о самозванце Лжедимитрии.

— По-русски?

— Ну, что вы? Мы и сны-то видим по-французски.

Говорил умно, тонко, чуть-чуть старомодно-изысканно: такие беседы людям прошлого века нравились.

— Вот старичков моих, Корнеля да Мольера, люблю: стихи у них дельные, трезвые, почти та же проза. А романтиков нынешних, воля ваша, не понимаю. Может быть, из ума выжил от старости, что ли?