Шрифт:
— Ну какой же вы старик, полноте кокетничать!
— Да я и в двадцать лет стариком себя чувствовал. Помните словцо Наполеона о русских: «не созрели и уже сгнили». В нас, во всех эта гниль «восемнадцатого века», как говорит Карамзин…
«Ломается, юродствует. Знаем мы этих светских чудаков под лорда Байрона», — думал Голицын с досадою.
Послышался вечерний звон на башне соседнего кляштора. Лунин отошел к окну и забормотал молитвы.
Гости встали, хозяин их удерживал.
— Нет, пора. Князь, должно быть, с дороги устал, — возразил Юшневский. — А вот что, Лунин, приходите-ка завтра ужинать, отдохните от вашего поста жидовского.
— Ох, не соблазняйте! У меня и то от Мошкиной редьки да кваса в животе революция! Ну, ладно, приду. На вашей душе грех, искуситель!
И уже серьезно, пожимая на прощанье Голицыну руку, опять обеими руками ласково, проговорил с тою, как будто сердечною, любезностью, по которой узнаются люди высшего света:
— А у меня к вам дело, князь. Я столько слышал о вас и так вас ждал, не из пустого любопытства, поверьте. Если бы вы могли мне уделить часок-другой…
— Когда прикажете?
— Ну, хоть завтра, в семь часов вечера.
«Что ему от меня нужно?» — вернувшись домой, и ночью ложась, и утром вставая, и потом весь день думал Голицын, как будто продолжая чувствовать на себе его упорный, тяжелый и ласковый взгляд.
К ужину собрались гости: штаб-ротмистр князь Барятинский, автор «Тульчинских досугов», майор Лорер, поручик Бобрищев-Пушкин, поручик Басаргин и другие члены Тульчинской Управы.
Пришел и Лунин. Опять, как вчера, смеялся, шутил, болтал безумолку, и опять не понравился Голицыну: его утомлял и раздражал этот вечный смех, трескучий огонь мелких искр, похожих на те, что от сухих волос под гребнем сыплются. Когда говорил даже серьезно, казалось, что смеется над собеседником, над самим собою и над тем, что говорит.
— Вы ничего не пьете, Барятинский, — заметил хозяин.
— А еще сочинитель, — подхватил Лунин: — разве не знаете, что атаман Платов сказал, когда ему Карамзина представляли? «Очень рад, — говорит, — познакомиться, я всегда любил сочинителей: они все пьяницы».
— Доктора пить не велят, — извинился Барятинский: — вот разве воды с вином.
— «Кому воды, а мне водки!», как на пожаре некто кричал, должно быть, тоже сочинитель, — подхватил опять Лунин.
Заговорили о политике.
— Общее благосостояние России… — начал кто-то по-французски на одном конце стола.
— А знаете, господа, — крикнул Лунин с другого конца, — как умный один человек переводил: le bien ^etre g'en'eral en Russie? [80]
— Ну, как?
— «Хорошо быть генералом в России».
Шутил, а между шутками, с видом серьезнейшим, доказывал Барятинскому, отъявленному безбожнику, истину католической веры; тот сердился, а Лунин донимал его с невозмутимою кротостью:
— Но, мой милый, вы слишком упрямы. Четверти часа достаточно, чтобы убедиться во всем…
80
Общее благосостояние России (франц.).
И тут же — анекдот о вольтерьянце-помещике, думавшем, что Троица есть Бог Отец, Бог Сын и Матерь Божия; о ямщике, который, вольтерьянцев наслушавшись, на лошадей покрикивал: «ой вы, вольтеры мои!» — о графе Безбородке, глядевшем в лорнет на купальщиц и влюбившемся в одну из них, хотя лица ее не видал (она стояла к нему спиною), но коса была чудесная, и что ж оказалось? отец протодиакон Воздвиженский.
После трех бутылок лафита и двух клико Лунин признался, что, хотя и пил «с воздержанием», так, чтобы на ногах держаться, как поэт Ермил Костров советует, но, должно быть, на Мошкином квасе отвык от вина; и, принимаясь за третью бутылку шампанского, затянул было пьяным голосом:
Мы недавно от печали,Лиза, я да Купидон,По бокалу осушалиИ просили мудрость вон.Вдруг остановился, так же как вчера, прислушался к звону вечерних колоколов, встал из-за стола, пошатываясь, вышел в соседнюю комнату, вынул из кармана требник и зашептал молитвы.
— Обращаете нас в католичество, а сами вот что делаете, — подразнил его Юшневский.
— А что?
— Нашли когда и где молиться!
Голицын тоже подошел и прислушался.
— Э, мой милый, тут-то я и смиряюсь перед Богом, пьяненький, слабенький! — рассмеялся Лунин опять, как намедни, простым, добрым смехом; и, помолчав, прибавил уже серьезно:
— Поверьте мне, люди только тогда и сносны, когда они в бессилии: человек все может вынести, кроме силы. Бог творит из ничего: пока мы хотим и думаем быть чем-нибудь. Он в нас не начинал Своего дела. Гордыню разума сломить безумием веры, вот главное…
— Как же при таком смирении вы бунтуете?
— Бунт есть долг человека священнейший; смирение перед Богом — бунт против людей, — возразил Лунин все так же серьезно, вернулся к столу, и тут опять начались смешки да шуточки.