Зашла речь о последней семейной сваре из-за фрейлины Протасовой, полоумной старухи, которую императрица-мать взяла под свое покровительство, в пику государыне.

— Ах, если бы вы знали, мой друг, как я устала от этих дрязг! Маменька, Никс, Мишель, Александрин — все против меня. Настоящий заговор…

— Полно, Lise, оставьте, не думайте. Ну, что вам до них? Вы же знаете, чем они хуже к вам, тем лучше я…

— Этого-то и не могут мне простить! Готовы на все, чтобы повредить мне в ваших глазах. Особенно — маменька. И что я им сделала? За что такая ненависть?..

Говорили о родных, как о чужих, почти о врагах. Враги человеку домашние его, — оба понимали, что это значит.

— Неужели вы думаете, Lise, что все это может иметь на меня какое-нибудь влияние? — произнес он ласково и взял ее за руку.

Она молчала, потупившись.

— Не верите? — повторил он еще ласковее.

— Верю, но если мне трудно, не моя вина…

— А чья? Говорите, говорите же все, Lise, ради Бога!

— Я узнаю иногда от других то, что должна бы знать от вас, — сказала она и, подняв глаза, посмотрела на него решительно.

— Что же именно?

— Отреченье от престола.

— Сколько раз я говорил вам. Забыли?

— Говорили в шутку.

— Ну, не совсем…

— Да, не совсем: Константин уже отрекся, и Николай — наследник.

— Откуда вы знаете? Ничего не решено. Может быть, после моей смерти…

— Нет, при жизни. Вы так и сказали им. Маменька спрашивала меня: «Не показывал ли он вам чего-нибудь?» Значит, есть что-то…

Наклонившись над кучкой бирюлек, он старался выудить боченочек.

— Скучные дела, мой друг! Вы знаете, я никогда не говорю с вами о политике…

— Тут не политика, а ваша судьба и моя. Как могли вы решить, не сказав мне? Им говорите, а от меня скрываете…

— Ну, вот вы теперь знаете, Lise! И разве не рады? Быть свободными, жить вместе, — помните, как мы мечтали детьми…

Она покачала головой.

— Нет, не то. Вы не хотите сказать, а я знаю. Тут другое…

Что другое? Что вы знаете? — спросил он тихо и посмотрел на нее, молча, долго; разрушил кучку бирюлек, отвернулся и стал мешать угли в камине.

— Тайное Общество, — сказала она так же тихо, не отводя от него глаз.

Он быстро обернулся. Лицо исказилось, как от внезапной боли, и что-то промелькнуло в нем такое жалкое, трусливое, как у человека, который сходит с ума, знает это и боится, чтоб другие не узнали.

— Глупые сплетни! — сказал уже спокойно, овладев собою; встал, прошелся по комнате, взял со стола книгу, прочел заглавие: «Бахчисарайский фонтан» Пушкина, — перелистал и бросил.

— Прошу вас, Lise, никогда не говорить со мной об этом. Ни со мной и ни с кем. Слышите?

— Не я говорю, а мне говорят, — ответила она, бледнея.

Старая обида заныла в душе, как старая рана. Что ему доставляются тайной полицией письма ее и что он вскрывает их так же, как письма всех членов царской фамилии, — давно уже знала; но никогда не говорила с ним об этом — стыдилась; гнусным казался ей этот обычай, сохранившийся от времен Павловых. Теперь вспомнила о нем и подумала, что он смотрит на нее такими же глазами, какие у него должны быть во время чтения вскрытых писем. В тысячный раз обманулась, поверив близости его, и в тысячный раз все так же больно, как в первый; за тридцать лет не привыкла и никогда не привыкнет.

— Кто? Кто вам сказал? — повторял он все настойчивей, все подозрительней. — Мне нужно знать, Lise! Ну, будьте же рассудительны. Прошу вас, если вы меня любите…

И вдруг опять промелькнуло в лице его что-то трусливое, жалкое, подлое: «Да, подлое!» — подумала она с возмущением. Разве не подлость — выпытывать, допрашивать так, смотреть на нее глазами сыщика?

Отвернулась, стала наливать чай; но руки так тряслись, что уронила чашку; заплакала.

— Что вы, Lise? О чем? Вы меня не так поняли. Я сам давно уже собирался сказать вам об этом. Но вы больны: я не хотел…

— Да разве лучше так? — воскликнула она горестно. — Хуже, хуже всего, не может быть хуже! Оттого и больна. Вы молчите, а я… Как же вы не видите, что я не могу, не могу больше, сил моих нет!

Он подошел к ней и опустился на колени.

— Ну, полно, Lise, ради Бога, не надо… — целовал ей руки. — Неужели я не сказал бы, если б что-нибудь было? Но ничего нет; по крайней мере, я не знаю. Может быть, вы больше моего знаете? Мне иногда самому приходит в голову, нет ли тут поважнее лиц? — прибавил с хитростью.