Вася выкладывается на все сто. Молоток, как говорит Изотов.

– Следующая наша исполнительница – Афанасьева Аня, медсестра из нашего госпиталя. Она мечтает стать врачом. Поддержим девушку, товарищи…

Хлопают не только наши, но и компании, пришедшие за другие столики. Подруга с чувством поёт "Зорьку алую", глядя на сидящего меня перед сценой. Бурные аплодисменты. Тут, наш генерал, встаёт, подходит к оркестру и что-то говорит руководителю. Тот кивает. Сталин двигает меня от микрофона и машет рукой музыканту… [19]

Постепенно весь зал начинает подпевать. С последними аккордами – аплодисменты переходящие в овацию.

Сложно выступать после такого драйва.

– Песня для тебя – моя команда. – объявляю себя, настроив гитару. Пою "Трус не играет в хоккей". Хлопают нормально так.

На эстраду выходит местный оркестр. Довольный Сталин машет мне, мол иди сюда, милок.

Язык за зубами держи, дурында, – шепчет мне внутренний голос.

Знакомлюсь с Кожедубом. Генерал машет на трижды Героя Советского Союза, и спрашивает у меня:

– Ты рассуди нас как посторонний…

– Посторонний – хмыкает Кожедуб.

Мужики то уже тёплые.

– Ну, так вот, – продолжает Сталин, – рассуди. Допустим. Против нас много хороших самолётов, в том числе и новейшие. Мы можем выставить столько же хороших и даже больше. Выставлять ли против врага наши новейшие самолёты сразу или подождать пока количество их асов поубавится?

Это он, что меня про Корейскую войну спрашивает? Промолчать или сказать… Эх, была- не была…

– Василий Иосифович, – начинаю я, – Вы же помните сорок первый…

Тут же осекаюсь.

Хотел сказать – будь у немцев тогда осенью в резерве десяток свежих танковых корпусов с парой тысяч танков и десятка полтора свежих авиаэскадр тоже с парой тысяч самолётов. И брось они всё это под Москву… То как бы маятник качнулся – неизвестно. Потеряли бы мы Москву – за Гитлера вписались бы турки и японцы. И тогда в сорок втором мы бы потеряли Кавказ с бакинской нефтью и Дальний Восток с ленд-лизовскими маршрутами… Успел закрыть рот. Это же столовая НКВД.

– То есть, сорок пятый, – поправляюсь я, – турне московского "Динамо" в Англию. Наши очень хорошо сыграли. А, вот представьте, противники в каждой игре сбивают нашего аса… то есть выбивают наших лучших игроков. Мы их меняем на запасных. Игра ухудшается. Они выбивают последних асов и бьют запасных. Мы присылаем на срочную замену несыгранных новичков… и проигрываем все матчи. А если бы мы послали в Англию все свои команды. Если бы наши середнячки выбили у них всех звёзд прежде чем в игру вступят наши звёзды…

– Получается, – размахивая вилкой с насаженным пельмешкой, начинает набравшийся Кожедуб, – мы не полками, а авиакорпусами – всей огромной кодлой долбим волнами по их стороне середняками, а наши асы на реактивных сбивают у нас всех их разведчиков или добивают их потрёпанные бомбардировочные эскадры на нашей стороне… Их асам – капут, а мы получаем новую технику и жжём их авианосцы…

Тут, Изотов, изображавший мумию, простонал:

– Товарищ полковник, Вас же предупреждали…

Сталин, покосился на старлея, и сказал Кожедубу:

– Ваня, тебе хорош… – И, кивнув, мне:

– А с тобой мы ещё поговорим.

Вот, пью чай у Сталина. Василий переоделся в домашнее и на вид уже совсем не строгий. Он ведь молодой ещё – и тридцати нет. Жена вон какая красивая, крепкая – Капитолина Васильева. Она – спортсменка-чемпионка. Любит этого дурня, что пьёт, бьёт и гуляет.

– Так что ты там про авиакорпуса говорил? – прихлёбывая чай из чашки спрашивает Василий Иосифович.

– Это не я говорил. Это, товарищ полковник… – замечаю я, и после паузы продолжаю:

– Когда два равных пацана дерутся, то важно кому первому помощь придёт. Может это и не по правилам. Но, если нужному парню дать уроки бокса и самбо. И, на всякий случай, добавить ТТ в карман – он точно не проиграет…

– Ты мне хватит тут сказки рассказывать, – прорезается командный голос, – мне завтра на совещании предложения по этому вопросу делать… Конкретно давай.

Чешу репу.

Вот, блин попал так попал. Скажешь чё не то и привет…

Молчу. Сталин взрывается: