– Смотри, – сказал я, вернувшись к стоянке, и протянул самородок Петру.

– Ого! – воскликнул тот, расширяя глаза. – Вот это сюрприз! Ну-ка дай.

Он взвесил находку на ладони.

– Надо же, граммов семьсот или восемьсот будет! С виду – чистое золото. Но, допустим, только наполовину он золотой, остальное пустая порода, кварц и прочее, всё равно мы уже богачи… почти. И до этого ещё с полкило насобирали. В прежней, дозоновской жизни я слышал, что один грамм рудного золота стоит тысячу рублей.

– Не торопись радоваться, Сипай. Мы в тайге, и ещё неизвестно, что нас ждёт впереди и чем закончится.

– Да я не радуюсь, Карузо, просто трезво оцениваю вещи. Я хочу сказать, удача пока на нашей стороне и всё идёт без сучка и задоринки. И у нас есть всё необходимое для обитания – великое спасибо Колгонову, снабдил, чем надо. Мы не голодные, одеты, обуты. Рыбы в нашем распоряжении вон – через край. И золото нашли, как и хотели, и будущее наше обеспечено, попервоначалу уж точно. Надеюсь, будет везти и дальше. Самое главное – смотреть в оба, не попасться в розыскные сети, расставленные для нас.

Его рассуждения были наполнены здравым смыслом, а уверенность в себе являлась одной из составляющих нашего фарта.

– Ладно, готово, сварилась, – сказал Пётр, сняв пробу с ушицы. – Жирная, наваристая получилась. Да спиртяги давай по чуть-чуть тяпнем. Для дополнительного согрева и чтобы и дальше всё у нас было на «отл».

Выпили граммов по двадцать спирта и принялись за еду.

– А мне нравится эта работа, по душе как-то она, – сказал я, черпая ложкой вкусный горячий бульон.

– Какая? – спросил Пётр, не отрываясь от еды. – Поиски золота?

– Она самая. Была бы возможность, так и жил бы в тайге, добывал золотишко и сдавал государству или ещё кому. А на вырученное покупал всё необходимое. И чтобы поменьше контактов с людьми, а только наедине с природой; по мне, это – благодать, да и только, и лучше ничего не придумаешь и не надо!

– Гм, лучше… Тебя можно понять: шесть лет армейского ярма в стороне от обычной гражданской жизни и столько же на зоне – не шутка, поневоле будешь сторониться всех и вся. Очерствел ты душой, Валёк, одичал, вот и тянет тебя к бирючеству.

– Не знаю, может, и так. Я иной раз думаю, за что мне счастье такое лагерное выпало? Уж не наказание ли это за войну в Сирии, за участие в ней? Война-то чужая была – пусть бы сирийцы и разбирались между собой, и нечего мне было влезать к ним. Имел полное право отказаться, а нет, согласился, денежек зашибить хотел – там ведь прилично платили, в России большинству такие заработки и не снились. Чтобы потом с этими деньжатами на гражданке получше устроиться. Вот и устроился!

Ничего не ответил Пётр на мои рассуждения, наверное, был занят своими думами.

На второй день нашего пребывания у Карвы, часа в три пополудни, пошёл затяжной дождь, довольно сильный, и мы до ночи сидели в палатке, поставленной под елью, пили горячий чай, восполняя убыль тепла, отнятого рекой, и вели всяческие разговоры про жизнь.

– Карузо, вот ты был в Сирии! – сказал Пётр, между прочим. – Что тебе больше всего запомнилось в этой стране?

– Мне лично?

– Да, именно тебе.

– Больше всего запомнились два «ж»: жара и жестокость воюющих сторон по отношению к противнику.

– Ты имеешь в виду боевиков?

– Сипай, все там были хороши и в жестокости, и даже в зверствах – никто ни в чём не уступал друг другу. Гражданская война – это такая штука, она особенно всех озлобляет и заставляет видеть в противнике изменника, подлежащего уничтожению.

– Ну а тюрьмы там есть?

– Где же их нет? Без них нельзя, какая бы ни была страна, она без таких заведений и месяца не продержится; надо же куда-то девать всякого рода уголовников: убийц, грабителей, мошенников. В Сирии тюрем предостаточно.

– А тюремщики, Карузо, они такие же, как у нас, или другие по отношению к заключённым?

– Разница с нашими есть, конечно, и заметная.

– И в чём она состоит?

– Как бы сказать получше… Представь себе различие между лютой стужей и испепеляющим пеклом. Представил? Что хлеще и быстрее угробит человека? Вот, примерно, такой же контраст между их тюремщиками и нашими.

Пётр помолчал немного, обдумывая, видимо, мои слова, а потом сказал:

– Интересно, Карузо, как бы ты относился к зэкам, будучи тюремным надзирателем?