— Знаешь, — доверительным тоном сообщил он, — Черный Венец мог получить только смертный, кто-то вроде тебя. Но зато снять его с твоего хладного трупа дозволено любому — и лучше это буду я!

И тут бок о бок со мною оказался Он. У меня осталась корона, Он же получил доспехи и оружие. В Его руках тускло блеснул адаманитовый клинок.

— Ты хотел заставить нас сражаться? — осведомился Он. — Извини, но этого не будет. А сейчас изволь прекратить вторжение.

— Это почему? — Загзагель простер руку для вызова чар.

— Alyewn er sa'vee IEN!!! Потому что так сказал Я!!!

Исходивший из Его уст голос говорил не на Общем, однако я понял каждое слово. Понял и дьявол, отброшенный на несколько шагов назад, словно в него метнули разряд грома.

— Это покроет накладные расходы, — на том же языке произнес Он, отцепляя свой (мой!) кошелек и бросая его Загзагелю тем же движением, каким подают милостыню нищему. — Еще услышу слово поперек — и на тебе поставят крест в прямом смысле этого слова. Уловил?

О, он уловил! Дьявол побелел от ужаса и опустился на колени.

— Айе, повелитель, — сказал Загзагель и удалился. Кошелек, разумеется, дьявол прихватил с собой.

Он поднял меч передо мною, перевернув его эфесом вверх.

— Amen. [14]

Венец Ада взорвался тысячью осколков.

От боли я потерял сознание.

Он поднял на руки обмякшее тело и, тихо произнеся нужную формулу, перенесся к Вратам Храма Темной Луны. Запечатав их и всадив в то место адаманитовый меч по самую рукоять, Он предотвратил дальнейшее использование этой двери.

Он вызвал Духа Темной Луны и передал ему несколько приказов. Те были мгновенно исполнены, но Он не торопился с дальнейшими.

Некоторое время Он смотрел на Ключ, извлеченный из-за пояса молодого варвара, с которым Его долго связывала нить Судьбы. Затем осторожно спрятал Ключ на место, вынул мифриловый клинок — и, зная о наказании за свой поступок, перерезал эту нить.

Он был готов к жуткой боли — и только поэтому пробыл в сознании достаточно долго, чтобы произнести последнее заклинание, отправив новоявленного готландского Героя, Йохана Неукротимого, на Светлую Сторону Арканмирра, к подножию Соколиного Гнезда. Затем Он мешком осел наземь — и благословенное Забвение, которого Он столь долго ждал, сомкнулось над Ним. Имя Его было смыто, как и вся предыдущая жизнь. Чего Он и добивался.

Теперь Он мог насладиться покоем — бремя судеб и могущество перешло к Его созданию, считавшему себя человеком…

Да слышат меня все, кто должен слышать!

Высохнут реки слез и смолкнут стенания плачущих, войдут в берега реки крови и угаснет пламя ненависти!

Ибо пришел новый Герой! Ибо уничтожена власть Преисподней, потерял Владыка Ада свой Черный Венец! Ибо Тьма отступила к Истоку, а Свет получил урок смирения и не превозносит свои победы!

Ибо осознали Властители, что даже Судьбу делают руки смертных!

И настал черед самим смертным понять это!

Dixi. [15]

Ни одна легенда не может сравниться с действительностью. Ни по красоте, ни по трагичности… ни по правдоподобию.

Порою происходит то, что ни один сказитель не решается описать в легенде, боясь осмеяния. И бардам, и менестрелям, и сказочникам дозволено уклоняться от Истины в пользу художественной формы своего творения, но уклонение сие не должно выглядеть совсем уж невероятным. Это и является основной причиной того, что большинство древних преданий о многом умалчивают.

Ведь Невероятное происходит — и куда чаще, чем кажется.

И многие отрицают это, ибо боятся поверить собственным глазам. В том нет их вины. Но нет и заслуги.

Многие отрицают Невозможное. Многие, однако не все. В противном случае Невозможное действительно стало бы Нереальным, окончательно отойдя в область вымысла и фантазии…

Мир приходил в себя.

Тяжелы были цепи Преисподней, крепки старые связи с Бездной. Но они были разорваны — и теперь, впервые за многие тысячелетия, Арканмирр получил надежду на освобождение.

Игра Четырнадцати Властителей вышла из-под контроля.

Нарушены были также правила иной Игры, Фигурами в которой являлись сами Властители, а Доской — две стороны Арканмирра.

Игроки, не веря собственным ощущениям и расчетам, смотрели на ожившую Игру, в которой Пешки презирали установленные рамки и обретали самостоятельность.