— Ой, батюшки! — всплеснула руками теть Лида при виде меня, такого красивого. — Убили!

— Цыц, дура! — тут же рявкнул Харитон на жену. — Чего голосишь, беду кличешь? Видишь же, живой… — протянул он, как будто и сам сомневался, а живой ли? — Эк тебя, барин, разукрасили. Не мудрено, что Лидка с покойником спутала, — пристально он рассматривал меня при электрическом свете, удивленно головой при этом покачивая. — Крови-то сколько… Почему рану сразу не залечил? Ты же умеешь, я знаю.

Ну да, себя лечить у прошлого Сашки силенок хватало, хоть Харитон всё же преувеличивает, не на такие серьезные раны. Это простой небольшой порез на пальце он бы затянул не особо напрягаясь. А тут, от шеи и через всю грудь рубец шел, чудом только не располовинил его Коновальчук, как сестренку до этого.

— Выложился полностью, отойду, силенок накоплю и уже тогда поправлю всё.

Харитон только хекнул, и даже, если мне не показалось, смутился. Я на ногах еле стою, трудно мне поход от пепелища до их посёлка дался, а они мне тут смотрины устроили.

— Ну что ты уши развесила? — снова вызверился Харитон на жену, что испуганно и одновременно жалостливо на меня смотрела, прижав руки к своей необъятной груди. — Давай, воды согрей, да одежонку на смену подбери…

Пока тетя Лида воду грела, Харитон с меня ножом одежду срезал, беречь там уже нечего было.

— Ой ты божечки, — снова всплеснула руками тетя Лида, чуть чайник с кипятком не выронив.

Я и сам бы испугался, в стоявшем на старом комоде зеркале отображался натуральный вурдалак: кожа бледная, грязный, да ещё и в крови с ног до головы. И не только в старой, отдирая прилипшую к телу одежду, рану потревожили, снова юшка побежала. Стоит только удивляться, что она еще в теле осталась, при таких-то потерях и течет еще.

Наконец мучения закончились, меня обмыли в четыре руки, наконец взявшая себя в руки тетя Лида довольно умело обработала рану, перевязала ее.

— Это внука моего одёжка, барин, не побрезгуй, она чистая, жонкой выстиранная, — Харитон с комода взял принесенную ранее женой одежду — нижнее белье, штаны, рубаху. — Он чуть покрупнее тебя будет, но то ниче, тебе сейчас в обтяжку и не нужно…

Безостановочно бормоча, он принялся меня одевать. Ну а мне не до брезгливости, тем более одежда с виду новая, и уж точно чистая, приятный запах так и щекотал нос, так что безропотно позволил себя одеть.

— Ты гля, впору, — закончив меня одевать, удивился Харитон. — Во как время летит, не заметил, как ты и подрос, барин.

Ничего на это не ответил, ведь подрос я, скорее всего, во время слияния. Не зря меня тогда так ломало, тело Тишиловича под кондиции Мещерского подгонялось. Тот всё же постарше был, да и более тренирован, вот тело и подстраивалось под нового внутреннего обитателя.

Проснулся от звука тарабанившего по подоконнику дождя.

«Не ошибся Харитон», — сразу вспомнилось мне его ночное предупреждение о непогоде.

Лежу на кровати, укрытый тонким одеялом. Как в ней оказался, вспоминается с трудом. Вчера, после помывки и перевязки, меня прилично так придавило, в сон потянуло с такой силой, что поддерживаемый и направляемый Харитоном еле дошел до этой небольшой комнатки. Как голова с подушкой встретилась в памяти уже не сохранилось. Вырубился.

Сколько проспал — не ясно, ночью временем не интересовался, не до того было, ну а сейчас из-за серой хмари снаружи фиг поймешь который час, может быть как утро, так и день, или вообще уже вечер наступает.

Стол у окна, книжная полка и кровать, на которой я лежу, вот и вся обстановка. Взгляд, блуждающий по комнате, сначала наткнулся на мои вещи, лежащие на столе: паспорт, банковская карта, капсула с чипом, деньги купюрами и мелочью, расческа и ключи от несуществующего уже дома и теткиной квартиры в Бобруйске. Всё чистое, уже очищенное от крови, видимо тетя Лида постаралась.

Мимолетно посмотрев на вещи, мой взгляд прикипел к стоявшему на столе кувшину с водой. Увидел его и сразу же навалилась просто невероятная жажда, организм не просто требовал, он криком кричал «Дай воды».

С трудом сел на кровати, слабость пока и не думала отпускать, налил в стакан воды, да не один раз, от души напился. И только тогда увидел стоявшие на столе часы…

— Н-да, — пробормотал тихонько я.

Часы одновременно вроде и привычные, и в тоже время вызывают немалое такое удивление. Да тут многое такое удивление вызывает со стороны памяти Мещерского. Вроде и Тишиловичем стал, и память его переварил, но вот, оказывается, не до конца ещё принял её.

Не знаю, где сейчас хозяева, в доме тишина стоит, кроме меня, похоже, больше никого нет. Но это и хорошо, мне как раз нужно всё, теперь уже осознанно, переварить, о многом подумать.