Альбом: на щеках бедняги

Академические враги

Расписались ударами шпаги.

Там был и Фукс, язычник слепой

И личный враг Иеговы.

Он верит лишь в Гегеля и заодно

Еще в Венеру Кановы.

Мой Кампе в полном блаженстве был,

Попав в амфитрионы,

Душевным миром сиял его взор,

Как лик просветленной мадонны.

С большим аппетитом Я устриц глотал,

Рейнвейном пользуясь часто,

И думал: "Кампе -- большой человек,

Он -- светоч издательской касты!

С другим издателем я б отощал,

Он выжал бы все мои силы,

А этот мне даже подносит вино,-

Я буду при нем до могилы.

Хвала творцу! Он, создав виноград,

За муки воздал нам сторицей,

И Юлиус Кампе в издатели мне

Дарован его десницей.

Хвала творцу и силе его

Вовеки, присно и ныне!

Он создал для нас рейнвейн на земле

И устриц в морской пучине.

Он создал лимоны, чтоб устриц мы

Кропили лимонным соком.

Блюди мой желудок, отец, в эту ночь,

Чтоб он не взыграл ненароком!"

Рейнвейн размягчает душу мою,

Сердечный разлад усмиряя,

И будит потребность в братской любви,

В утехах любовного рая.

И гонит меня из комнат блуждать

По улицам опустелым.

И душу тянет к иной душе

И к платьям таинственно белым.

И таешь от неги и страстной тоски

В предчувствии сладкого плена.

Все кошки серы в темноте,

И каждая баба -- Елена.

Едва на Дрейбан я свернул,

Взошла луна горделиво,

И я величавую деву узрел,

Высокогрудое диво.

Лицом кругла и кровь с молоком,

Глаза -- что аквамарины!

Как розы щеки, как вишня рот,

А нос оттенка малины.

На голове полотняный колпак,-

Узорчатой вязью украшен.

Он возвышался подобно стеке,

Увенчанной тысячью башен.

Льняная туника вплоть до икр,

А икры -- горные склоны;

Ноги, несущие мощный круп,-

Дорийские колонны.

В манерах крайняя простота,

Изящество светской свободы.

Сверхчеловеческий зад обличал

Созданье высшей природы.

Она подошла и сказала мне:

"Привет на Эльбе поэту!

Ты все такой же, хоть много лет

Блуждал по белому свету.

Кого ты здесь ищешь? Веселых гуляк,

Встречавшихся в этом квартале?

Друзей, что бродили с тобой по ночам

И о прекрасном мечтали?

Их гидра стоглавая -- жизнь -- унесла,

Рассеяла шумное племя.

Тебе не найти ни старых подруг,

Ни доброе старое время.

Тебе не найти ароматных цветов,

Пленявших сердце когда-то,

Их было здесь много, но вихрь налетел,

Сорвал их -- и нет им возврата.

Увяли, осыпались, отцвели,-

Ты молодость ищешь напрасно.

Мой друг, таков удел на земле

Всего, что светло и прекрасно".

Да кто ты, -- вскричал я, -- не прошлого ль тень

Ко плотью живой ты одета!

Могучая женщина, где же твой дом?

Доступен ли он для поэта?"

И женщина молвила, тихо смеясь:

"Поверь, ты сгущаешь краски.

Я девушка с нравственной, тонкой душой,

Совсем иной закваски.

Я не лоретка парижская, нет!

К тебе лишь сошла я открыто,-

Богиня Гаммония пред тобой,

Гамбурга меч и защита!

Но ты испуган, ты поражен,

Воитель в лике поэта.

Идем же, иль ты боишься меня?

Уж близок час рассвета".

И я ответил, громко смеясь:

"Ты шутишь, моя красотка!

Ступай вперед! А я за тобой,

Хотя бы к черту в глотку!"

ГЛАВА XXIV

Не знаю, как я по лестнице шел

В таком состоянье духа.

Как видно, дело не обошлось

Без помощи доброго духа.

В мансарде Гаммонии время неслось,

Бежали часы чередою.

Богиня была бесконечно мила

И крайне любезна со мною.

"Когда-то, -- сказала она, -- для меня

Был самым любимым в мире

Певец, который Мессию воспел

На непорочной лире.