Но Клопштока бюст теперь на шкафу,

Он получил отставку;

Давно уже сделала я из него

Для чепчиков подставку.

Теперь уголок над кроватью моей

Украшен твоим портретом,

И -- видишь -- свежий лавровый венок

Висит над любимым поэтом.

Ты должен только ради меня

Исправить свои манеры.

В былые дни моих сынов

Ты оскорблял без меры.

Надеюсь, ты бросил свое озорство,

Стал вежливей хоть немного.

Быть может, даже к дуракам

Относишься менее строго.

Но как дошел ты до мысли такой

По этой ненастной погоде

Тащиться в северные края?

Зимой запахло в природе!"

"Моя богиня, -- ответил я, -

В глубинах сердца людского

Спят разные мысли, и часто они

Встают из тьмы без зова.

Казалось, все шло у меня хорошо,

Но сердце не знало жизни.

В нем глухо день ото дня росла

Тоска по далекой отчизне.

Отрадный воздух французской земли

Мне стал тяжел и душен.

Хоть на мгновенье стесненной груди

Был ветер Германии нужен.

Мне трубок немецких грезился дым

И запах торфа и пива;

В предчувствии почвы немецкой нога

Дрожала нетерпеливо.

И ночью вздыхал я в глубокой тоске,

И снова желанье томило

Зайти на Даммтор к старушке моей,

Увидеться с Лотхен милой.

Мне грезился старый седой господин;

Всегда, отчитав сурово,

Он сам же потом защищал меня,

И слезы глотал я снова.

Услышать его добродушную брань

Мечтал я в глубокой печали.

"Дурной мальчишка!" -- эти слова

Как музыка в сердце звучали.

Мне грезился голубой дымок

Над трубами домиков чинных,

И нижнесаксонские соловьи,

И тихие липы в долинах.

И памятные для сердца места -

Свидетели прошлых страданий,-

Где я влачил непосильный крест

И тернии юности ранней.

Хотелось поплакать мне там, где я

Горчайшими плакал слезами.

Не эта ль смешная тоска названа

Любовью к родине нами?

Ведь это только болезнь, и о ней

Я людям болтать не стану.

С невольным стыдом я скрываю всегда

От публики эту рану.

Одни негодяи, чтоб вызывать

В-сердцах умиленья порывы,

Стараются выставить напоказ

Патриотизма нарывы.

Бесстыдно канючат и клянчат у всех,

Мол, кинь км подачку хотя бы!

Ыа грош популярности -- вот их мечта!

Бот Мендель и все его швабы!

Богиня, сегодня я нездоров,

Настроен сентиментально,

Но я слегка послежу за собой,

И это пройдет моментально.

Да, я нездоров, но ты бы могла

Настроить меня по-иному.

Согрей мне хорошего чаю стакан

И влей для крепости рому".

ГЛАВА XXV

Богиня мне приготовила чай

и рому подмешала.

Сама она лишь ром_ пкла,

А чай не признавала.

Она оперлась о мое плечо

Своим головным убором

(Последний при этом помялся слегка)

И молвила с нежным укором:

"Как часто с ужасом думала я,

Что ты один, без надзора,

Среди фривольных французов живешь -

Любителей всякого вздора.

Ты водишься с кем попало, идешь,

Куда б ни позвал приятель.

Хоть бы при этом следил за тобой

Хороший немецкий издатель.

Там сто лысо соблазна от разных сильфид!

Они прелестны, но прытки,

И гибнут здоровье и внутренний мир

В объятьях такой силъфидкк.

Не уезжай, останься у нас!

Здесь чистые, строгие нравы,

И в кашей среде благочинно цветут

Цветы невинной забавы.

Тебе понравится нынче у нас,

Хоть ты известный повеса.

Мы развиваемся, -- ты сам

Найдешь следы прогресса.

Цензура смягчилась. Гофман стар,

В предчувствии близкой кончины

Не станет он так беспощадно кромсать

Твои "Путевые картины".

Ты сам и старше и мягче стал,

Ты многое понял на свете.