— Когда мир освободишь от этого бомжа. Убьёшь? Ради меня.

Жизз остановился, ответил затяжным взглядом, в его лице на секунду мелькнула тень разочарования. Он вскрикнул, что-то подобное на длинное «а», покачал головой и продолжил путь. Песок раздавался под ступнями, идущими к месту будущего костра. Нога зацепилась за корягу: будто извитая несколькими стеблями лапа утонувшего человека, поджидала, улучила момент и схватила за лодыжку. И они едва не пропахали кусок пляжа, усеянного мелкой галькой. Жека чудом, задирая пятки до задницы, удержал равновесие, не ударил Макс об песок.

Максим разочарованно отстранилась от мира, прикрыв веки. «Дешёвка». Она уже не желала никакого пива, пляжа и друзей, ей хотелось домой, уединиться в своей комнате и вылить жалобу в дневник. Хоть она и не привыкла плакаться, но сейчас ей нужно выразить презрение своему парню. Излить и остыть. Чтобы простить его. Жека всё равно — очень хорош.

— Ты обещал одеяло принести, где оно? — спросила Максим успокаивающимся тоном.

— Нет его, наверное, в автосервисе забыл.

— Да ты не ходил. Я видела. Пробежал под кустами и пошёл деревяшки собирать.

— Всё равно забыл, — виноватым тоном ответил Жека. — Прощаешь? Мир? Вагинократия? Э-э… — наигранно опомнился он, мелкими движениями потряс головой. — Матриархат?..

Максим расплылась в улыбке.

— И кратия, и архат, — ответила она и подняла к его губам ладошку для поцелуя. — Давай, чмокай.

— Ага, от слова чмо. Чмокай, чмо.

Он плюнул на её ладонь. Микроскопическая капелька слюны упала на нежную кожу. Они осмотрели друг друга и рассмеялись.

3

Бродяга, пошатываясь, спотыкаясь о камни, поднимался по дорожке пригорка. Прихрамывая, он опирался на палку, которую выломал несколькими минутами ранее в ближайших кустах. Повреждённая нога саднила, он хотел уйти как можно скорее, чтобы не мешать молодёжи развлекаться, не портить своим измученным, грешным, серым и убогим видом их светлый свет. Но с такой проникающей болью уйти быстро не могло быть и речи. Тяжело дыша, бездомный обернулся. Укрылся ли он от их взоров? Не будоражит злость? Внизу лишь полоска тёмного песка — смесь серого с золотом, — усыпанного мелкими веточками, и блёклая гладь воды. Вот и хорошо. Ребята не видят его. Бродяга отмахнулся от слепня, настырно липнувшего к его потному лицу, поправил повязку из льняной тряпки на бедре, замотанной медной проволокой. Вот угораздило.

Вчера вечером, когда искал ночлег здесь на пляже, он забрёл на, заросшие крапивой и лопухом, развалины. За холмиком, похоронившим под собой разбитую кладку кирпичей, ржавая металлическая койка ждала нового лежака. У изголовья в углу руин, испещрённых дырами, стоял ящик, заменяющий невысокий столик, на нём в одиночестве пропадал забытый чайник, покрытый гарью и сажей. Кто-то здесь однажды устраивал ночлеги. Стены развалин будто расстреляны мелким калибром из пушек. От мучительного голода и усталости ноги дрожали. Бродяга ступил на холм, сырой мох под ботинком съехал со стены, и со всеми пожитками в руках, кувыркаясь, он влетел в куст ежевики и распорол ногу. Арматура, торчавшая из куска кирпичной стены, увитая колючей проволокой, пробила ляжку насквозь.

Ветерок, словно сжалился, но всё же нехотя овеял прохладой лоб. Бродяга вытер заскорузлым рукавом капли пота, выступающие в морщинах его лица. Сощурившись от боли и сгорбившись, он опёрся о палку, постоял, подождал, когда утихнет. Ещё раз обернулся на пляж, собираясь с мыслями: куда теперь продолжать путь, где найти приют? Он подумал о пище, дожидавшейся его в рюкзаке. Или в пакетах: он плохо помнил. Изголодавшийся мозг паршиво соображал. Злые голодные слюни наполнили рот.

Над головой прокаркал ворон.

— Не дождёшься, — прошептал бездомный. — Не сейчас.

Звук мотоцикла, словно тихий выстрел издалека нарастал, надвигался ураганной волной рокота мотора. Бродяга содрогнулся, услышав этот звук, пробежавший отголоском в мыслях, предупреждая, что нужно поспешить. Он собрался с силами, кулаки сжали покрепче полиэтиленовые мешки, серая морщинистая рука поправила лямку рюкзака на груди, держась за палку, он шагнул. «Лучше совсем убраться отсюда». Быстрыми, неловкими шажками поднимаясь по тропе, прихрамывая, Бродяга торопился, спешил опередить ездока: выйти на поляну, уйти в сторону и уже спокойно найти место, где никому не мешая, можно поесть. Больная нога подвернулась, заплелась за здоровую ногу, палка соскользнула с острого камня и нырнула под ботинки. Загромыхали пакеты, рюкзак перелетел через голову, тело завалилось неуклюже набок. Грязная повязка, пропитанная тёмными пятнами крови, стянулась ближе к колену, оголила кровоточащую, начавшуюся гноиться, рану. Дыра на коже выглядывала из чуть большей дыры в штанине.

На горке прямо над восхождением тропы, шурша шинами, показалось колесо мотоцикла. Фара дважды моргнула и погасла, басистый урчащий рык двигателя замолчал. По благоухающему тёплому воздуху разнёсся слабый запах бензина.

Протерев глаза ладонью, сфокусировав зрение, бродяга ждал появление незнакомца. Его мозг старался заработать, заставляя беспокойно осмотреть заросли. Бездомный поднялся на колени, подобрал палку, покидал пакеты в кусты, оставил лишь рюкзак. Он помедлил, ещё раз взглянул перед собой на тропу. Никто не собирался спускаться на пляж. Бродяга решил, что всё же может успеть сойти с пути незнакомца, боясь столкнуться с новой агрессией, он выпрямился на ногах и неуверенно шагнул к высоким кустам. В серой тени своеобразного тоннеля, образованного от смыкавшихся крон деревьев, в двух метрах перед ним возникла фигура Буяна. Широкоплечий парень, ещё мощнее, чем тот, какой остался на пляже, нёс три пакета набитых едой.

— Здоров, бедолага! — крикнул Борис и остановился. На его лице блуждала оценивающая улыбка.

Бродяга не ответил. Несколько мгновений они простояли молча. Бездомный отступил, топчась, произвёл непонятный жест то ли поприветствовал, то ли защищался от удара. Буян помотал головой, показывая, что понял, сказал:

— Давай, давай.

Тихими шагами бродяга свернул с дорожки и углубился в густые заросли.

— Ты на реактивной вимане слетал? — удивился Жизз, приятно удивлённый. Он поднял запястье Максим и посмотрел на её часики. — Пятнадцать минут. Мы даже костёр не развели.