— Да, на Лохмане какой-то деляга палатку поставил. В смысле, с машины продаёт, — ответил Буян, перевернул пакет, набитый фисташками, и высыпал на песок. — По три пива всем взял, хватит? У Ужа абсент отнимем, если что. Надо, ещё слетаю.

— Пейте, — равнодушным тоном произнёс Рэфа. Из кожаного пирамидального рюкзачка с единственной лямкой он достал зелёную бутылку с зелёной этикеткой, воткнул донышком в песок. — Я не хочу. — Уж покосился на Максим, ища в её глазах восхищение: и то, что не пьёт; и то, что какой предусмотрительный, взял бутылку абсента; и то, что по-любому лучше, чем её громила рокер. Он ближе к её натуре, у них даже одно увлечение, одно понимание жизни. Единая философия. Они вместе увлечены готикой. И больше всего у него теплилась надежда на продолжение, ведь у них — «было», пусть раз. И он был, есть и останется навсегда главным парнем в жизни Макс. И главное — он видел, как Максим разрывается, колеблется в своём предпочтении — между ним и Жекой. Да, она пока выбрала Жиза. Но Максим неустанно мнёт свои мысли, жуёт сердце, пьёт собственную кровь сомнений. Да его она! Ему должна принадлежать, а он — ей! И что сможет сделать Жизз, если он отнимет у него Макси. Пожалуется своим байкерам из клуба? Или папе с мамой? У всех родители крутые, в деньгах утопают, можно с облаков нырять — об дно не расшибёшься. Никто никому не позволит в обиду дать. Рэфа достал из рюкзака нож — чёрная блестящая ручка, длинное тонкое обоюдоострое лезвие. Он выписал в воздухе замысловатый зигзаг и закрутил между пальцев.

— О, — произнёс Жека, собираясь пойти и принести для Максим — да и вообще для всех — покрывало, чтобы сидеть и загорать не на голом песке. — Интересный нож. — Он остановил «круговерть» ножа в ладонях Рэфы и взял посмотреть. — Сможешь кого-то порезать?

Уж пожал плечами.

— Красивая штука, — одобрил Жизз и протянул нож хозяину. — Смотри, а такой? — Он вытянул из-под куртки нож, в основании ручки на металлическом круге выбита свастика. — Штык-нож эсэсовцев, времён второй мировой, — похвалился Жиза. — Не знаю, правда… настоящий или нет. — Он подкинул нож на ладони, поймал за лезвие и воткнул в песок. — Крест только надо… отдать, сточить. — Он поднял штык и поднёс к носу Рэфы. — Нос не отрезать, чел?

В глазах Ужа мелькнул страх.

Максим со стороны видела и понимала, что между ними из-за неё начинается разлад. Но всё равно не хотела отпускать ни того, не отказываться от другого. Пусть дерутся. Пока сама не разобралась.

Максим запретила Рэфе встречаться с другой девочкой. И Уж с надеждой ждал: такой красотки, как Макс ему точно больше не найти. И не то, чтобы он был корявый. Девушкам Рэфа даже очень нравился. Сама Максим — слишком хороша. Как и её мать. Год назад в день его совершеннолетия, напившись в доме Максим до поросячьего визга, он признавался в любви Анжеле. За этой комедией наблюдали все приглашённые. Анжелика его ласково обсмеяла, погладила по голове, обозвала «милым щеночком» и «дай тебя по головке поглажу». Вспоминая тот день, Рэфа бесился, был сам себе неприятен из-за случившегося, не ставил себе в оправдание то, что был пьян. Но часто задавал вопрос: «А переспал бы ты с Анжелой, если представился случай?» И сразу отвечал: «Да ты очертенел, парень?! Ещё как!» Настроение тут же поднималось, и Рэфа больше не стыдился, пока новая волна воспоминаний под пару рюмок абсента не захлёстывала, не опускала его в собственных глазах. Приходилось проигрывать в голове всю ситуацию заново и заново. А слова Анжелы «…милый щеночек» всё с большей силой его угнетали. Это единственный поступок в его молодой жизни, за который Ужу было безмерно стыдно. Ведь у Великого человека должны быть безупречны: и будущее, и настоящее, и прошлое. А он себе пророчил величие. Ещё не знал какое, но великое. Никогда, больше никогда ничто подобное не повторится. Иногда, стиснув зубы под грузом воспоминаний, Рэфа клял Анжелу за то, что своими словами испортила, нагадила, как наложила клеймо в его чистой, безупречной книге жизни. Придумывая хитрую, жестокую сцену мести для Анжелы, он распалялся, и сразу вздрагивал, понимая, что на такие изуверства неспособен. И остывал.

Буян бегал босиком по песку, держа за коленки Рамси восседавшую на плечах. Она раскинула руки в стороны, изображая самолёт, закинула затылок и радостно хохотала. Чёрные волосы спадали на узкие покатые плечи, солнце переливалось в локонах.

— Какая она классная, — сказала Максим, улыбаясь веселью друзей. — Скажи?

— Не знаю, — ответил Рэфа с опозданием. Жека шёл к мотоциклам за скатертью, держа куртку на плече. Его мышцы играли под тонкой синей тенниской. — Возможно, и смогу порезать. Если, невозможно как, приспичит. — У него возникло желание метнуть нож в широкую спину Жизы.

Жека остановился и повернулся, будто прочёл мысли Ужа, крикнул:

— Смотри мне в спину нож не кинь!

Максим проводила глазами Жиза. Борис понёсся по песку, повернулся к ней спиной. Она подошла к Ужу и слюняво чмокнула в губы.

1

Бродяга ломился сквозь заросли, пытаясь найти ориентир к своей лежанке на развалинах, где продрог в прошлую холодную ночь. Сначала он решил не возвращаться, но вспомнил, что оставил всю тёплую одежду, ночи пока холодные и без неё никак не обойтись. Боль в ноге не унималась, от голода, казалось, мутнеет рассудок. Он нахватал паутин на потное лицо, пыли от листьев, вся кожа зудела. Он измучился и устал. Организм отказывался идти, тяжёлое дыхание никак не успокаивало сердце, громыхавшее в висках. Ворон преследовал его всю дорогу, не отставал, каркал над головой, перелетая с ветки на ветку. Иногда, казалось, что злая птица хочет клюнуть его в макушку.

— Что ж ты прицепился? — Бродяга прилёг на маленький островок травы. Из рюкзака достал фляжку с водой и потряс возле уха. — Мало водички. Ещё чай в бутылке есть. От добрых людей, благодарствую. — Уморённые покрасневшие глаза смотрели на ворона, внимательно его изучавшего, подобравшегося достаточно близко, чтобы можно было ударить палкой. — Что, на мою рваную ногу запал? Запах крови прельщает. Я же сказал… не сегодня.

Ворон покрутил головой, каркнул.

— Ну, давай, уходи. — Бездомный махнул рукой.

Ворон взмахнул крыльями и спикировал с ветки прямо над головой бродяги. Бездомному показалось, что чёрная птица коснулась когтями его волос. Намеренно. Он проследил глазами за её полётом. Ворон проскочил к небу через узкую полосу просвета в густой высокой растительности.

— А что там? Птица умная, нашла выход. — Кряхтя, охая, бродяга встал на ступни и двинулся в сторону небесной синевы, пробивающуюся сквозь зелень.

Через двадцать шагов он вышел на пляж. Всё тот же пляж. В ста метрах та же молодёжь, от которой он так усердно старался уйти, целый час продираясь по заросшему, казалось, небольшому, лесу. Возможно, больше времени прошло, часов у него не было.

— Вот, значит, куда ты ворон меня вывел. Пусть. Я им ничего не сделал, — решил Бродяга, повнимательнее всмотрелся в сторону молодёжи. Они, кажется, о нём позабыли и не замечали. Он проковылял к воде, вытащил из пластикового мешка пальто и разложил на песке. По небу плыли белые кучевые облака, лёгкая рябь бежала по воде, подгоняя к берегу тину. Бездомный сел на пальто, рядом выложил хлеб, кусок сала и ломтик бекона. Трясущимися ладонями он размотал проволоку на ноге, стянул повязку. Рана источала неприятный запах сыра. Как быстро загноилась. Он подложил под голову рюкзак и растянулся на спине. Блаженный тёплый ветерок обдувал с озера, умиротворённые глаза закрылись на печальном лице бродяги. Хорошо, тепло. Тихо. Он дотронулся хлебом потрескавшихся губ.