Каких таких? Почему не приветствует? Римма вспомнила, что с ней сотворили, и заплакала. А Дэвид? Ведь она влюбилась в него. Почему он ни разу к ней не притронулся, не поцеловал, а, наоборот, будто брезговал, отстранялся? И почему ждал этот Валентинов день? И почему вчера случилось вчера? Почему?.. Почему? Почему?!

Римма прислушалась к тишине в квартире: не случится ли сегодня заново череда страшных событий — проклятая цепочка? Она ходила по квартире медленно, наблюдая за своими движениями, помыслами и желаниями. Но ничего не происходило. Потеряв полдня на похождения из угла в угол, удостоверившись, что, кажется, ничего хренового с ней больше не произойдёт, Римма открыла ноутбук и полезла в интернет, выискивать что же не так с этим днём Валентина. Лишь к полночи она закрыла крышку ноутбука и, закусив ноготь на большом пальце, уставилась в одну точку ошеломлёнными глазами.

Святой Валентин — покровитель и тайно венчавший мужеложцев, геев в римской империи, а сердечки на валентинках, придуманные ими же, не что иное, как изображение задниц. А потом и лесбиянки примкнули к этому дню.

— Так значит, Дэвид?.. — прошептала Римма. А что же было вчера, что с ней сотворили? Римма подошла к «валентинке» на подоконнике, изготовленной для Дэвида, яростно разорвала и раскидала клочки по комнате. Но ужасы не закончились. Через месяц она узнала — что беременна. И собралась осуществить очередной аборт, даже если ей грозило, что детей у неё больше не будет. Когда она выходила из квартиры, собираясь к абортмахеру, с ней заговорили через мозг. Поначалу она думала, что сошла с ума, что голоса в голове — это её больное воображение. Они назвали адрес, куда нужно прийти и посмотреть, что случилось с женщиной, которая их не послушалась и вырвала младенца, не дав родиться. И когда Римма пришла и взглянула, то испытала такой ужас, что о помыслах прерывания беременности позабыла напрочь. А свой атеизм поменяла на иконы, купленные в церкви, расставила по всей квартире и вымаливала прощение и защиты. Но никакие молитвы и святые образы ей не помогли. Злобные, ехидные голоса её преследовали и днём, и во сне. Они контролировали каждый шаг, каждый вздох, каждый миг: запрещали одно и ратовали за другое — совершенно противоположное её желаниям и миропониманию. Изведясь за девять месяцев беременности, она уяснила лишь одно, что после родов младенца у неё заберут, а сама она… хорошо, если будет мертва. Она смирилась с мыслями, что ей придётся умереть. Но раз так, то она ни за что не отдаст им своего ребёнка, хоть и зачатого ими. Булыжником размозжив новорождённому мальчику голову, Римма опустила его в матерчатый мешок, без слёз попрощалась, туда же положила камень, перевязала проволокой и утопила в реке, сбросив с моста в заброшенной деревне.

— Ты передала эстафету, — сообщил шёпот в её голове.

Шли дни за днём, но больше с Риммой не заговорили: от её мозга отключились. Она впала в страшнейшее уныние: а если всё же у неё была шизофрения и она ни за что убила собственного сына? Через год Римма переехала жить в другой город.

4

— Проклятая цепочка, — прошептала Римма, выходя из воспоминаний. Она снова вставила ключ в замок зажигания и дрогнула. — Нет, не поеду. Лучше отсижусь дома. — Горячая дрожь пробежалась по телу, волна за волной потливого жара пронеслись по коже — она вспомнила отрывок из сегодняшнего сна! Это был — дурачок. Дурачок десятилетней давности из первого видения первого проклятого дня: он смеялся и одновременно плакал и что-то яростно старался ей объяснить.

— Мама, — произнесла шёпотом Римма. — Мама, мне страшно. Мне очень, очень страшно. — Римма решительно вытащила ключ и вышла из «ягуара». Взглядом окинула цветущую природу — как при такой красоте может твориться такой ужас? — и собралась закрыть дверцу. В сумочке пропищал айфон. С мыслями о трагическом известии Римма мгновенно нырнула ладонью в сумочку. Минуту собиралась со смелостью и нажала кнопку, чтобы узнать — что приготовила ей судьба. На громадном дисплее болтался вялый мужской половой орган. Римма вначале не поняла, что это, часто моргала, словно скидывала пелену, прищурила глаза и присмотрелась. Точно — это ведь то, о чём она подумала. Она истерично хохотнула: какой дурак?.. Айфон тренькнул в её ладони. Римма прочла эсэмэску: «Он ждёт от тебя своего вдохновения. Даниил». Римма прислонилась спиной к тёплому металлу автомобиля: весёлые глаза с благодарностью осмотрели мир, губы задрожали и наконец улыбнулись, оживлённая мысль промчалась: «Данила, гад, как же я тебя безумно люблю!» Римма прикрыла глаза, подставила лицо к синему небу и подарила улыбку. И да, проклятого дня в прошлом году не было: может, больше никогда и не будет? Она решила, что день всё-таки прекрасный, как и она сама. Римма заскочила в салон на мягкое кожаное сиденье, сорвала «ягуар» с места, выбив из-под колёс пыль и мелкие камушки.

Шины шуршали по ровному асфальтовому покрытию, извилистая дорога то ныряла, то взвевалась. Римма уверенно держала руль, изредка кидала взгляд на мелькавшие коттеджи, строгие кипарисы и высокие платаны. Она полюбила эти края с первого взгляда, как только сюда переехала. Звонил Потап и попросил заехать в офис, чтобы передать Даниле какие-то ценные краски и холст. Вообще-то, сегодня она взяла отгул, чтобы позировать Даниилу в новой картине, поэтому не очень охотно согласилась. А вечером должен подъехать сам Потап и они должны устроить, как всегда, приятный вечер на троих в широченной постели Даниила. Она любила и обожала их обоих.

«Ягуар» прошёл длинный спуск и въехал на центральную дорогу города. Римма опустила боковое стекло и сплюнула жевательную резинку. Воздух пропитывал запах машин и недавно прошедшего дождя, — а у неё не был, видно, прошёл полосой и кратковременный. Римма подняла взгляд на небо — ни облачка, и надавила пальцем на кнопку для поднятия стекла.

«Ягуар» медленно проехал перекрёсток, Римма собиралась свернуть налево — через сто метров находился офис Потапа в высотном «стеклянном» здании. С «ягуаром» поравнялся велосипедист в жёлтой бейсболке, на его багажнике пристёгнут ящик для развоза пицц, любопытная голова рыжего кота высовывалась из приоткрытой молнии. Римма приостановила автомобиль, давая проехать велосипедисту. Кот сцепился глазами с её взглядом, и как ей показалось, собирался выскочить из ящика: внутри Риммы всё похолодело. Она надавила на педаль тормоза, остановила «ягуар». Развозчик пиццы, ничего не подозревавший о страхах Риммы, свободно проехал по прямой, голова кота отвернулась, увлечённая чем-то другим. Римма облегчённо вздохнула и вырулила машину к офису фирмы.

Она припарковала «ягуар»: коснулась передним бампером к стальному столбу. Солнечные блики весело пробежали по высоким стёклам здания. Полоски рекламного щита провернулись, издавая громкие щелчки, начали по очереди выводить слова. Римма поправила воротничок блузки, провела ладонью по волосам, подняла глаза поверх билборда на окна офиса. Неприятный скрежет на щите, словно ржавого железа, остановил одну полосу: металлическая пластина затрепыхалась и повернулась в обратную сторону, высветив истёртое красное начало буквы. Римма нахмурила брови и подумала, что такого неприятного цвета на рекламном щите раньше не было. Все полоски одновременно повернулись ребром и замерли, и через секунду плавно по очереди встали на место, высветили кроваво-потёртое слово: «ОБЕРНИСЬ».

Хмурое выражение лица изменилось на панически-истерическое: глаза расширились, рот растянулся в гримасе плача, кожа побледнела.

«Нет, это не мне. Так и вправду, не бывает». За спиной Римма услышала хохоток. Метров за десять. «Здесь же Потап, здесь город, люди, здесь цивилизация. Ничего не должно происходить страшного и невероятного в современном месте».

— Эй, Гги-мм-ма.

«Нет, нет, это не мне». Она чувствовала, как ужас гладит её макушку, липкая лапища страха провела по позвоночнику: тот дурачок из видений и сна — ведь он тоже картавил. Или заикался. «Ггимма, он сказал Ггимма… Римма? Это значит мне. Он зовёт меня». Она почувствовала, что колени вот-вот подогнутся, тошнота подступила к горлу. Медленно Римма повернулась.