— Ггимма, — дурачок помахал ей рукой. На голове — соломенная шляпа, сквозь зелёные разбитые очки блуждал взгляд безумия. Короткая клетчатая рубаха расстёгнута и развевалась на ветру. Его штаны — будто вымочены в смеси белила, сажи и крови, сильно вытянутые на коленях, приспущены. Под пупком над резинкой серых трусов вилась густота волос. Улыбка испорченных чёрных зубов расширилась. — Ггимма, мы пришли за тобой, — хохотнул он и приподнял полиэтиленовый пакет и потряс возле виска.

«Это не тот, что во сне, — подумала Римма. — Но ведь всё это как-то связано… Откуда он знает моё имя? Зачем пришёл? — Она обернулась на стеклянные двери здания. — Потап, где ты, мой миленький?»

— Ггимма, гы-гы. — Дурачок медленно приближался: нет! — он наступал. Обеими руками он поднял пакет перед лицом и потряс.

«Господи, что это? — Римма отступила и наткнулась спиной на дверцу собственного «ягуара». — Что у него в пакете? Какая-то коричнево-блевотная жидкость».

— Ага, — дурачок покачал головой.

Римма вздрогнула: разве она произнесла вслух?

— Нет. Но мы знаем, что ты думаешь. Они идут за вами… Мы идём… И мы пришли… Приходим.

Холодная дрожь прошла по телу, Римма оцепенела, страх не давал шевельнуться. Кончики пальцев на руке так замёрзли, что она еле согнула их. Она хотела убежать, залезть в «ягуар», раствориться, но продолжала стоять и безвольно наблюдать за «малоумком»: но, раз он знает, о чём она мыслит, значит, не так всё просто в его дебильном виде.

Дурачок остановился в шаге от Риммы и открыл пакет. Запах человеческих экскрементов ударил в ноздри. И только вырвавшаяся изо рта жёлчь, и спазм в животе помогли ей сдвинуться. Но склонившееся лицо столкнулось с содержимым пакета. Римма хотела вдохнуть после собственной рвоты — как нос, рот, лёгкие наполнились жидкими фекалиями. Она упала на колени, выпученные глаза бегали по асфальту, рот старался поймать хоть каплю кислорода. Дебил хохотал. Он показывал на неё пальцем прохожим и радостно бил себя по коленям. Римма пробовала и вдохнуть, и выдохнуть, но в горле только раз булькнуло, и намертво утрамбовалось. Она упала на асфальт и затрепыхалась от удушья. Римма поняла, что сейчас умрёт.

— Мы ещё встретимся! — крикнул дурачок, хохотнул и, развернувшись, побежал по тротуару, иногда восторженно вскрикивая и подпрыгивая.

Люди, столпившиеся вокруг, с брезгливостью взирали на агонию Риммы, боялись подойти, зажимали ноздри от вони. Шестилетний мальчик в длинных красных шортах и чёрно-белой кепке, потолкал её лицо носком кеда. Мамаша за ухо оттащила сына и спрятала себе за спину.

И последняя мысль надежды посетила Римму: «Он сказал, что мы ещё встретимся?» Мёртвые глаза замерли на кровавых потёкших буквах билборда: «ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ, УТОПЛЕННИЦА».

1

Даниил положил трубку на рычаг бронзового ретро-телефона, печальный взгляд устремился на вечернее небо сквозь стёкла панорамных окон. Он редко курил, но теперь ему не терпелось затянуться вонючей сигарой и выпить чего-либо покрепче, наверное, вискаря. А он-то весь извёлся, целый день ни звонка от Потапа, ни звонка от Риммы: она вообще должна была приехать, когда петухи ещё не пропели. Даниил взглянул на столик, где красовался шикарный букет разноцветных роз, а в центре светились три белых лилии. Так всегда просила Римма, но так и не поведала — почему. Во взгляде, который она неминуемо отводила, всегда читалось, что для неё такое сочетание букета важно, или даже священно, или вообще крамольно. Правда, сначала она просила только тёмно-кровавые розы и лилии. Белые лилии. Это Даниил постепенно разбавлял красные розы с другими оттенками. И поначалу нехотя, даже с расстроенными чувствами, наконец, Римма привыкла к разнообразному букету. Иногда он дарил ей розы, разбавленные пионами или одни пионы, но непременно в центре должны быть три белые лилии.

Однажды он заменил белые лилии на тигровые. Такой реакции Данила не мог и представить: Римма расплакалась, рыча, выхватила букет из его рук, как смогла — разломала, а оставшимся веником хлестанула его по лицу. Она истерично что-то невнятное кричала и просила убить её. Схватила нож для заточки карандашей, изрезала холст со своим изображением, и вконец обессиленная — слёзы, не переставая, текли по бледным щекам, а несчастные глаза остановили взгляд в неопределённой точке потолка — Римма поднесла лезвие к сонной артерии на шее. Данила боялся к ней притронуться, и не потому, что остерегался её истерики или ударов, а боялся своими действиями навредить. Он умолял её успокоиться и встал перед ней на колени: только не чиркни ножом, девочка. Она долго смотрела на него сверху вниз не верящим взглядом. Нож выпал из её ладони, прокатился по паркету и скользнул под диван. Она опустилась перед Даниилом на колени, шёпотом попросила — нежно её поцеловать, а потом они неистово и страстно занялись любовью на полу, посшибали мольберты и разбили две дорогостоящих фотокамеры на штативах.

И ни разу Римма не приняла букет без распятия Христа. Данила сбился со счёта — сколько золотых распятий он подарил ей более чем за семь лет. Но, никогда не видел, чтобы она хоть раз пришла с крестиком на груди.

— Наверное, Римма развешивала их на стенах, и они охраняли её жилище и покой, — прошептал Данила. — И почему так получилось, что я ни разу не был у неё дома? — Из бара он достал бутылку «Джек Дэниэлс», с кофейного столика схватил широкий бокал и уселся на кожаный диван под окном. Крепкая ладонь скрутила пробку и швырнула в сторону лестницы на второй этаж. Данила наполнил половину бокала, залпом осушил и застыл, прислушиваясь к собственным ощущениям. Так он сидел, пока алкоголь не расслабил нервное напряжение. Унылый взгляд прошёлся по стометровой комнате: выдолбленная из огромного ствола дуба коробка-пенал, где ютилось несколько скрученных холстов, три мольберта расставлены по разным местам, второй кожаный диван с дубовыми боковинами завален книгами и неудавшимися полотнами, лампы освещения, пять дорогих фотокамер на треногах. На старинном серебряном кресте, прикрученном к колонне — выбеленный скелет распятой кошки. Прямо под ним на ножках от бара-глобуса покоится белый как снег громадный череп медведя. Данила — вор? Потап не знает, что, когда они въезжали в дом и завозили мебель, Даниил успел прошерстить все уголки и украл, сам не ведая для чего, распятый скелетик кота и череп медведя. А потом наврал Потапу, что выкупил дёшево на аукционе.

«Интересно, — подумал Данила, — для чего эта херь нужна была старым хозяевам?» — И тут же задал вопрос:

— А для чего тебе? — Он хмыкнул, плеснул виски в бокал. — Но самое интересное, — произнёс он, — что Потап, как приходил, всегда пристально разглядывал эти предметы, перед тем как начать трахать Римму. Будто чувствовал, что это должно принадлежать ему. — Взгляд Даниила остановился на столе, где лежали два крупных объектива, букет для Риммы. Цепочка золотого крестика извивалась змейкой и покоилась на листе со стихом написанным вечером для Риммы. Ни с одной женщиной ему не было так славно. Никогда. Он любил её. Им было так хорошо. И даже втроём. Они любили её. И свою тайну букета — кровавых роз и белых лилий, и золотого креста она унесла с собой — навеки.