Мастеровые люди ставили печи и обжигали кирпич, но горожане за всякую работу требовали денег, а когда попытались их чуток поприжать, то едва не случился бунт — тысяч двадцать москвичей привел мясник Кирилл ночью с факелами под окна Хором разговаривать с Правителем. Хорошо, тысяцкие догадались казармы запереть и дозорных отозвать, а то неровен час пальнул бы кто! До утра Виктор беседовал с выбранными, был ласков, кроток, подтвердил все вольности, в которых присягал еще Сармат, не отказался и сам присягу городу принести, в свое время, разумеется. Разошлись полюбовно, но после этого неделю в Хоромах все на цыпочках ходили. Советников, что решили было горожан пощипать, в тычки прогнали, сгоряча досталось и Евсею, хотя он был против затеи с налогом.

Впрочем, с городом поладили быстро. Через месяц после того, как все патрули были отозваны и на окраинах начали пошаливать невесть откуда взявшиеся лихие люди, депутация горожан снова объявилась у Виктора и спросила, чем за порядок вносить плату — золотом или кирпичом?

Вот тогда он и задумался — не пора ли заглянуть в убежище? Не хотел трогать кунцевское золотишко, берег на самый крайний случай, да, видно, край уже настал. Могли забрести ненароком старатели. Медленно, очень медленно росла стена, а по ночам иногда просыпался в липком поту чудились ему орды врагов, идущих тайными тропами к Москве, чтобы встать под окнами Хором. И впрямь, как объявятся здесь стаи чудовищных медведей, да как начнут в двери ломиться! Стена нужна позарез, высокая крепкая стена.

Зимой вдвоем с Андреем они добрались до убежища. Старого Иосифа и след простыл. Обнаружили на столе надпись «Все на месте», сделанную, судя по всему, пальцем какой-то зеленой бледной краской.

Так оно и оказалось. Сволокли золотые кирпичики, которых оказалось неожиданно много, в самый дальний и глухой закуток, поверх накидали хлама, тряпья, гнили разной. Прикинув на глазок, Виктор сообразил, что вдвоем, да и втроем не унести. Да и еще много барахла накопилось. Снаряжать надо отряд, из самых верных людей. Или, наоборот, взять всякую дрянь, а потом в воду. Сам удивился своей мысли и отбросил ее. Но не забыл. Еще пожалел, что старика на месте не оказалось, хороший мог быть советник!

Вернулся Андрей и шепотом доложил, что близ угловой башни берег совсем размыло, подвода не пройдет, а если по воде, то на обратном пути завязнет. Пока будут сгружать-разгружать — настанет утро.

Решение нашлось сразу. Виктор послал одного из дружинников к подводе, велел ждать у ворот монастыря. Андрею же сказал, что где-то здесь в стене дверь, пусть достучатся, стража должна быть хоть какая. А потом по четыре человека за каждый ящик и быстро через монастырские дворы к стенам. Сразу надо будить настоятеля, чтоб долго не разговаривать с монахами.

Вскоре заполыхали факелы на стенах, скрипнув, отворилась дверь в стене, и дружинники, кряхтя и вполголоса ругаясь от натуги, потащили груз. До монастырских ворот их проводил заспанный служка в кое-как накинутой одежде, а там из тьмы выступил сам отец-настоятель и грозно осведомился, по какой надобности ночные шастания учиняют, да по чьему велению? В ответ Виктор молча хлопнул его по плечу.

— А, это ты! — пробурчал Дьякон. — Неймется тебе…

Виктор извинился за вторжение, сказал, что беспокойства никакого не доставит, и вернулся на берег, за последними ящиками. Вслед за ним явился и настоятель в сопровождении нескольких отчаянно зевающих монахов. Дьякон внимательно посмотрел на ящики, хмыкнул, но ничего не сказал. А потом, когда дружинники с последним ящиком исчезли в проходе, придержал Виктора за локоть и движением руки отослал свою братию.

— Вот что, — сказал Дьякон, когда они остались одни на берегу. — Ты свое дело крепко знаешь, наслышан. Только помни, что душа у тебя одна. Береги душу, гневу волю не давай. И себя береги…

В темноте Виктор не видел глаз Дьякона. Говорил настоятель негромко, слабым голосом, казалось, что-то страшило его.

— Не понимаю тебя, — сказал в ответ Виктор.

Дьякон закашлялся, потер грудь.

— Хворь одолела, — сообщил он. — Ослаб телом. Скоро предстану перед Отцом небесным. А ты себя блюди, без властного закона люди в скотство впадут, а одним законом Божьим сейчас мало кого удержишь. Да-а…

Он снова замолчал, а Виктор со все возрастающим недоумением ждал, когда Дьякон заговорит снова. Он никогда не видел его таким: неуверенным, со слабым, дрожащим голосом. Может и впрямь плох? Но в плечах по-прежнему широк, стоит твердо, да и рука крепка. Наверно, заботы одолели.

В воде плеснула невидимая рыба, со стороны реки ветер гнал удушливую вонь гниющих водорослей. Виктор посмотрел на ту сторону. В неясном размытом свете луны берег темнел угрюмой полосой без малейшего просвета.

— Береги себя, — сказал настоятель. — Помнишь, был у меня один… Не совладел со страстями, ушел. Куда делся, не знаю. Может пропал, а может и объявится где. Если что — на мою братию зла не имей, отрекся от нас нерадивый монах, да и мы от него отреклись.

Не сразу Виктор понял, о ком речь, а потом вспомнил монаха с клинком, что год назад к нему подбирался здесь, под стенами монастыря. Он поежился. Стало неуютно. Кто знает, может, подкрадывается сейчас, неслышно ступая по песку, в черной хламиде, со стилетом в потном кулаке… Страха не было, у каждого свой предел, любой огонь рано или поздно гаснет, любая искра недолго летит по ветру. Искра? Откуда взялись искры?

Он забыл о монахе и замер, вглядываясь во тьму. Далеко на той стороне несколько огненных точек прилепились к черному склону. Что это могло быть? Коней, что оставили на том берегу, велено было после отдыха утром вести в Хоромы. Да и не могли коноводы так быстро добраться аж к развалинам Бастиона.