— Почему вы сами не ставите? — неожиданно спросил Месроп.

— Хороший вопрос, — сказал Адам. — Ответа не будет. Хотя… А, плевать! С каждым разом время работы сокращается наполовину. Все мы там были по нескольку раз. У человека, зашедшего впервые, работает по максимуму, то есть жалкие семь-восемь часов.

— Радиация? — поднял брови Месроп.

— Никакой. Но мы становимся мечеными. А людей у нас мало. Почти все здесь.

— Я там был несколько раз.

— Да, но без аппаратуры.

— Действительно… — задумчиво сказал Месроп.

— Вот видите! Даже если это и магия, то какая-то странная. Как бы это сказать… Научная? Нет. Последовательная? Не то. Есть в ней система. Близко, но не то. Забыл термин.

— Избирательная?

— Похоже, но… Впрочем, неважно.

Адам задумчиво повертел рюмку, положил ее на стол. Сказал, что разговорчики про магию — ерунда. Достаточно нарушить второй закон термодинамики или, еще лучше, причинно-следственный детерминизм, а тогда, пожалуйста, все что хотите! Месроп кивал, соглашаясь, потом вдруг прищурился и спросил, не встречались ли они случайно лет пять назад в Лозанне, на диспуте по металогии? А когда собеседник, улыбнувшись, стал перечислять все выпитое и съеденное на диспуте, Месроп рассердился и спросил, какого же черта он полез в это дерьмо. Виктор задремал в кресле, но и сквозь дрему слышал, как Адам объяснял Месропу, в какую клешню он попал, а потом возник еще один голос — Виктор приоткрыл глаза и обнаружил в комнате очкастого Широкоплечего. Широкоплечий говорил что-то о долге и чести. Виктор понял, что это и есть главный профессионал, и заснул.

— Давайте перейдем в соседнюю комнату, — тихо сказал Широкоплечий, молодой человек спит.

Месроп и Адам глянули на Виктора, поднялись, при этом Адам опрокинул свой бокал, виновато улыбнулся, и они вышли.

В соседней комнате Широкоплечий сказал, что все, о чем договорились с Адамом, остается в силе, мало того, он лично обещает поддержку. И ушел на кухню.

— Негодяй, — прошипел ему вслед Адам, — все они негодяи. И мы тоже, потому что работаем на негодяев.

Он сел на диван и подогнул под себя ноги. Раскачиваясь из стороны в сторону, совершенно пьяными глазами таращился на Месропа, потом икнул и повалился набок.

Месроп никак не мог вспомнить его фамилию, да и звали раньше Адама иначе. Веселый крупный мужчина, полбутылки коньяку для него что глоток. Ослаб, годы…

Он с отвращением понюхал пиво и бросил банку под диван. Отхлебнул коньяк прямо из горлышка. Адам открыл один глаз и томным голосом сказал:

— Совсем другое дело, не правда ли? Я же помню, что в Лозанне ты от пива бегал, как черт от ладана.

Со стоном оторвав свое тело от дивана, он сел, озабоченно пощупал живот и со вздохом сообщил:

— Мне вообще нельзя пить, но как же не пить, когда все летит к дьяволу! Одно хорошо — минут пять полежу, сразу как огурчик… Да? Или огурец?

Месроп пожал плечами.

— Понимаю вас, — продолжал Адам, — ученый в роли шпиона — зрелище недостойное. Но вы тоже не на диспут приехали. Не терпится запустить руки в секреты этих психопатов. Но! Вы работаете на вашу креатуру, а я даже не знаю, кто мой работодатель. Что вы на меня так смотрите? Если вашу жену и дочь выкрадут и спрячут, что вы будете делать? Вот я и прыгаю здесь, как блоха на барабане.

Сочувственно вздохнув, Месроп спросил, сколько лет дочке. И в ответ услышал длинную тираду о том, что современные девицы, если не успевают удрать из дома в шестнадцать лет, то становятся источником неприятностей еще на такой же срок, пока в них ферменты не перебродят. Тем не менее он очень любит свою дочь и ему безумно жаль, что она попала в жернова заговора.

— Старый мир обращается в ничто, — провозгласил он, подняв палец, — а новый мир создают, увы, мерзавцы.

Не услышав ни возражения, ни согласия, он вдруг разгорячился и принялся объяснять Месропу и возникшему на шум Широкоплечему, почему все великие люди неизбежно преступники, даже лучшие из них. В силу своего величия они же великие нарушители этики своей эпохи, и поэтому создают свою мораль, свою этику. И, пройдя через огонь, воду, распятие, мученичество и победу, они как бы осеняют благодатью свое преступление, а общество рано или поздно воспринимает их мораль. Но не становится ли оно тогда обществом мерзавцев?

Широкоплечий неожиданно вмешался в разговор и заявил, что преступность — имманентное свойство человека, ни на что больше в природе не годного. Он выламывается из вечного цикла обновления своей неистребимой склонностью к разрушению и саморазрушению.

Адам героически пялил глаза, но коньяк оказался сильнее. Пробормотав что-то о Валаамовой ослице, он упал лицом в диванную подушку и мерно засопел. Месроп озабоченно потрогал его за плечо, но Широкоплечий посоветовал не беспокоить доктора Адама, а лучше хорошенько выспаться, тем более что завтра сложный день, времени, как ни считай, не остается.

Вернувшись в свою комнату, Месроп обнаружил кресло с Виктором у самой двери, а когда он на миг остановился, соображая, как это спящий передвинулся из одного угла в другой, Виктор открыл глаза и подмигнул ему.

Потом шепотом сказал, что крики Адама разбудили его. Жалко человека, добавил он. Жалко, так же шепотом согласился Месроп, укладываясь прямо в одежде на кровать, только пять лет назад он помнит Адама, или как его там, убежденным холостяком и о наличии жены и тем более взрослой дочки не слышал от него ни слова. «Ага», — только и сказал Виктор.