Выпятив губы, седой почтальон задумчиво кивнул:

— Хорошо сказано. Но ведь я тебе спасибо сказал.

— Не сказали — возразил я — Так где мои письма?

Еще раз кивнув, он протянул мне три письма и два небольших свертка, один из которых было довольно увесистым. Приняв почту, я втянулся обратно в комнату и закрыл дверь еще до того, как почтальон успел послать мне очередной осуждающий взгляд.

— А ну стой! — рявкнул он сквозь дверь — Расписываться в получении кто будет? Там одно письмо и посылка из суда!

Пришлось снова высунуться наружу.

— Открываться и пересчитывать будешь? — негодование в глазах старика было смешано со странным одобрением.

— Пересчитывать что?

— Компенсацию свою.

— За что?

— Там написано!

— Не буду. Где подписать?

Поставив корявый росчерк в двух местах, я кивнул и снова убрался в свое убежище, успев увидеть, как почтальон покатил прочь, сердито покачивая головой. Стоя у стола, я поочередно вскрыл крохотные конвертики — экономия во всем, сурверы, экономия во всем!

Первое письмо было от рода Якобс. В нем сообщалось, что на следующие три месяца я освобожден от платы за съем комнаты и счетов за электроэнергию как тот, кто оказал весомую услугу. Что ж… спасибо. Вот это действительно ценнейший подарок.

Второе письмо было от них же. Пишут, что я могу смело претендовать на работу в рыбных прудах рода Якобс и сразу же получу полную рабочую ставку. Каждый работник получает двухразовое питание, рабочую робу, достойное обращение, бесплатный душ и регулярный медосмотр.

Есть над чем задуматься…

Хотя о чем тут думать? Спроси любого здешнего, и он тут же скажет — надо брать!

Третье письмо было оповещением от Охранки. Оно было довольно длинным и говорило о многом.

Охранным судом мне было назначено двенадцать часов общественных работ.

Двенадцать часов общественных работ были отменены в качестве поощрения за мои правильные действия в сложной ситуации в нижних путеводах под Манежем. Запись о моем правонарушении стерта из базы данных.

Состоялся суд на Сержем Бугровым. Заседание было ускоренным и закрытым. Обвинение настаивало на попытке убийства, защита утверждала, что имело место причинение побоев средней тяжести. Выиграла золотая середина. Сурвер Серж Бугров получил четыре года условно, восемнадцать часов обязательного посещения психотерапевта, сто часов общественных работ и обязался немедленно выплатить денежную компенсацию пострадавшему. Сумму компенсации составляет двести пятьдесят динеро и уже выплачена. В течении следующих сорока восьми часов — после получения оповещения о итогах суда — я имею право подать возражение и потребовать пересмотра дела. Судья рассмотрит мое возражение и вынесет свое решение. Отдельным абзацем, перегруженном пресными терминами, мне было напомнено, что в тот день я добровольно отказался от полного медицинского освидетельствования.

Ясно…

Кто-то очень сильно постарался, где надо смазать, а где надо поднажать, чтобы провернуть подобное. И да… я вполне могу прямо сейчас отправиться в ближайший участок и написать возражение столь мягкому приговору. Поэтому меня заранее постарались заткнуть хорошим денежным кляпом размером с вот этот увесисты сверток — двести пятьдесят динеро.

— Договорились — безразлично произнес я, отбрасывая листок — Договорились…

Я не буду писать возражение и приму компенсацию. Да я нехило получил от Сержа, и он меня едва не убил. Но его я хотя бы могу понять чисто по-человечески — не может же хищник ожидать, что вечно терпевшая всего издевательства овца вдруг решит пободаться. Но он хотя бы не трогал моих родителей. А то, как он визгливо и трусливо визжал о том, что это он тут жертва, да еще и при свидетелях… Хрен с тобой, Серж. Живи…

А вот долбанные Шестицветики…

И долбанный Пелле, что назвал мою мать дохлой уборщицей…

Первые разбили мамины часы. Пелле оскорбил саму память о ней…

Опустив взгляд на столешницу, я понял, что ощущения меня не обманывали — в моей правой ладони каким-то образом оказалась рукоять отвертки, что медленно и с силой скользила по столу, оставляя белый след.

Если однажды я окажусь с любым из них в темном коридоре без видеонаблюдения… а таких коридоров у нас немало. Коридоров с тусклым редким освещением, отчего там все погружено в густой сумрак…

Тряхнув головой, я взялся за последний сверток. По запаху я уже понял, что находится внутри.

Рыба. Четыре крупные засоленные рыбины. И небольшая запятнянная жиром записка с двумя короткими фразами: «Спасибо за решетку, сурвер. Рабочие рыбных прудов Якобс».

— Это вам спасибо… — пробормотал я, бережно откладывая самое короткое послание — Вам спасибо…

Благодаря денежной компенсации, еще пять дней я провел в столь приятном мне распорядке.

Бег, отмокание, сон, чтение, снова сон, а в промежутках между этим жадное питание. И с каждым днем я ел все меньше печенья, но при этом начал сжирать за раз уже не полбанки паштета, а почти целую литровую. При посещении банного комплекса, где имелись зеркала, я почти случайно заметил, насколько сильно изменился за эти пятнадцать пролетевших дней.