В ту роковую ночь светлая засыпала тяжело, урывками, вначале снились какие-то кошмары, потом слышались голоса, пока утомленная женщина не провалилась в черный колодец небытия.

Ощутила себя Эрассия на солнечном берегу и узрела нескончаемую череду предков. Вперед вышла ее мать в до боли знакомом голубом платье. Фейри погибла много лет назад защищая селение от парочки наемников-дроу. Это платье дочь пошила за одну ночь вместо погребального савана. Ведь мать так любила этот нежный оттенок.

Встреча была радостно-болезненной. Эрассия долго вглядывалась в полузабытые черты.

Мать едва ощутимо коснулась лица, потом чрева. Так касаются крылья бабочки или полуденный ветерок.

— Ты носишь надежду нашего рода.

— Темный младенец?! Я думала это какое-то проклятие… Даже богам приносила жертвы, моля о прощении.

— Боги услышали тебя. Дитя храни, сама погибни, но его вырасти.

Эрассия растерялась, но фейри почитали предков и не решались ослушаться.

— Ты уверена?

— Совершенно. Посмотри, магия вплела тебя в ветвь рода. Хотя ты еще ничего не сделала для малыша.

Эрассия опустила глаза и взглянула на запястье, оно чуть опухло, покраснело и явственно сверкало темно-зеленой татуировкой папоротника.

— Мой супруг не пожелает слушать голос разума. Власть для него на первом месте.

— Гедарин всегда был паршивой овцой. Мне жаль, что ты связала с ним судьбу. Будь я жива тогда, я бы не позволила вам пожениться. Запомни: ты должна сделать все возможное и невозможное для крохи. А татуировку скрой мороком, незачем давать пищу досужим толкам.

На этих словах Эрассию вытолкнуло в явь. И только разболевшаяся рука напоминала, что все это произошло на самом деле.

Позже Эрассия не раз и не два просила Главу рода принять темное дитя, но тщетно. В крепкой до сей поры семье начался разлад. Фейри пришлось магически связать свою жизнь с жизнью ребенка. Она не покидала спальню и крепко держала оборону.

Все селение недоумевало. Зачем терпеть в себе темное отродье? Вчерашние подруги отвернулись. Обсуждали и осуждали, но за спиной. Опасались прогневить Главу рода.

На срочно собранном совете старейшины постановили: так на разум светлой подействовал темный выродок. Причинять вред беременной не решились, магия за такое могла жестоко покарать. Решили удавить в момент рождения: родовой волшбе требовалось время что бы окружить младенца охранным куполом.

Представляя на что способны светлые родичи, Эрассия в один прекрасный вечер опоила мужа и привязав к стулу, стала ждать пробуждения.

Гедарин неловко пошевелился, дернулся в путах и пораженно замер.

— Что все это значит?

— Видишь этот заговоренный нож?

Эрассия положила ему на колени острый ритуальный кинжал.

— Угрожаешь мне смертью?

— Нет. Всего лишь лишу тебя твоего мужского начала. Ты знаешь, рука у меня не дрогнет. Больно не будет.

— Чего ты добиваешься?

— Во время родов и какое-то время после я не смогу защитить ребенка. Это сделаешь ты.

— А если я откажусь?

— Станешь никому ненужным калекой, а я пойду рожать в лес и все равно спасу младенца.

Красивое лицо Гедарина заиндевело. В глазах вспыхнул опасный огонек. Думал он долго, наконец, что-то решил для себя и сказал:

— Я выполню твое желание и спасу отродье, но у меня встречное условие. Ты никогда не подойдешь к нему, никогда не заговоришь и ни во что не будешь вмешиваться.

— Даже для тебя это слишком жестоко.

Фейри болезненно побледнела. Она успела полюбить ребенка.

— Этот вечер я никогда не забуду, но и ты не забудешь тоже.

Эрассия опустила голову, признавая поражение. Будущее виделось в мрачных тонах.

— Произнеси клятву крови. — Одними губами попросила она.

— И ты тоже, дорогая.

Более никогда Гедарин не глянул в сторону когда-то горячо любимой супруги. Глава рода был слишком гордый и слишком злопамятный, но слово сдержал.

Едва повитуха приняла младенца, Гедарин обернул тельце в грубое одеяльце и под удивленными взглядами, сел на кресло, да так и просидел положенное время. После позвали одинокую, кривую на один глаз фейри, что жила на краю селения. Сунули ей живой сверток в руки и велели присматривать, особо не усердствуя. Может милостивые боги сжалятся и дитя само помрет. Поскольку древняя фейри не имела козы или коровы. К ней дважды в день присылали молоденькую кухарку с кувшином молока.