Значит, рано или поздно, этот парень, который приносит столько радости угнетенным, может найти меня и спросить: "Эй, приятель, ты меня искал?"

– И что же ты ответишь, - спросил Генри без знака вопроса.

– А ты как думаешь?
– подзадорил я.

– Запросишь награду или сорвешь куш - кажется, так это называется в газетах?

– Да, в кинофильмах. "Держи, Курочка, - ах, спасибо". Вот видишь, я бутылку опрокинул, помоги поднять. И вытри эту чертову "Справедл-л-ивость", я хотел ск-а-зать папку. Надрался я, пр-ри-ятель, а знаешь ш-то? Мне это нравится. Н-на-лей еще. Я бы нал-лил с-ебе, да ты видишь, что со мной. Спасибо.

Так вот, о чем это я? Ну да, ты г-го-вришь, я п-прижму этого парня и п-по-лу-чу к-куш. Так вот, Генри, это ты мыслишь как ч-че-лов-век. А я, сэр Генри, такого не сделаю. У меня есть к нему про-сь-ба. Спр-ра-ведли-вая.

Ты в-видел эту испуганную зайчиху с под-носом? Ну да, Лоретту. Так вот, с этой Лорретой все было прекр-рас-но поначалу, а на-чало быстро конч-илось, месяца че-ты-ре назад. Все вр-ре-мя она перед глазами, и эти все "не-пей-так-много" да "где-ты-был-я-волновалась". Я бы сам справился, но коль скоро есть тот, кому это нд-рав-вится...

Но настоящая причина, по которой я хочу познакомить этого не-человека с милой женушкой, другая - я получу громадное удовольствие, если заставлю его это сделать. С людьми я управляюсь, но заставить его гораздо интереснее. Человека можно подбить на что угодно или отговорить от чего-то. А я как раз умею подбирать правильные слова... Скажи, а твою подружку не пугает эта клавиатура?

– Какая?
– испуганно спросил Генри.

– Да эта твоя улыбочка... Мне страшно хочется узнать, как мой "подследственный" успевает перемещаться по всей стране. Сначала он ищет "клиентов", потом придумывает, как их угрохать, потом ждет удобного случая... и все успевает! Уже на этой неделе он прикончил пятерых, а ведь еще только четверг.

– А может, он не один, - несмело заметил Генри.

– Смотри-ка, я об этом не подумал!
– воскликнул я.
– Наверное, потому что я только один... Черт побери, какая прекрасная картина: команды нелюдей, мыслящих не-по-человечески, делают с людьми то, чего требуют их не-человеческие идеи. Но ради чего же он и ему подобные так рискуют: чтобы осчастливить нескольких идиотов?

– А для них неважно, осчастливят ли они кого-нибудь или нет... Почему ты шепчешь?

– Наверное, слишком набрался, не могу говорить громче. У-у-у-х, классная была выпивка!.. Что? Ты сказал, что их это не интересует?.. Слушай, приятель, не заливай мне про не-людей. Кто по ним специалист? Говорю тебе: стоит им кого-то убрать, как другой начинает жить лучше. Вот в этих папках...

– Папки-то хорошие, а выводы плохие. Ты все время беспокоишься о том, кто ты. А мы - нет. Мы просто есть.

– Кто это - "мы"? Ты что, приглашаешь к себе в компанию меня?

– Нет, не приглашаю, - сказал Генри, на сей раз не улыбнувшись.
– Человек ты или нет, я не знаю, да мне все равно. Однако ты большой хвастун.

Я зарычал и попытался подняться. Однако когда рычишь шепотом, никто не пугается. А если к тому же руки у тебя, как бревна, а ноги слушаются примерно так же, как старые трубы, сваленные на соседском дворе, впечатления от твоего рыка никакого.

– Что это со мной?
– спросил я, едва шевеля губами.

– А ты уже почти покойник, - ответил Генри.

– Что... Что ты сказал. Генри? О чем ты? Я просто пьян...

– Дикумарин, - ответил Генри, - слыхал о таком?

– Еще бы! Это яд, разрушающий капилляры. Внутри тела лопаются все мельчайшие сосуды, и происходит кровоизлияние. Генри, ты отравил меня?

– Конечно.

Я пытался подняться, но не смог.

– Ты ничего не понял! Ты должен был убить Лоретту! Вот зачем я привел тебя домой. Я считал, что убийца должен быть полным антиподом мне, а ты как раз такой и есть. Ты же знаешь: я ее терпеть не могу, это убийство осчастливило бы меня. Ее надо убить, Генри!

– Нет, - ответил он упрямо.
– Только не ее. Я уже говорил, нам неважно, станет ли кто-то счастливее. Надо было убрать тебя.

– Но за что? За что?

– От тебя много шума.

Я посмотрел на него, пытаясь грозно свести брови, но ничего не получилось.

– Мы вынуждены защищаться, - объяснил он терпеливо.
– Я тот, кого ты, возможно, назовешь телепатом, хотя это не совсем верно. Я не вижу картин, не слышу слов. Один только шум. Да, думаю, слово "шум" подходит. Ты знаешь, что есть определенные существа - неважно, люди это или нет, - которые не умеют злиться. Они получают удовольствие от того, что оскорбляют и унижают других, и когда занимаются этим, издают вот такой... шум. Мы его не переносим. А ты особенный. Тебя слышно за тысячи миль. Когда мы уничтожаем одного из вас, конечно, кому-то делается лучше. Тому, кого ты унижал.

– Прости меня, Генри, - прошептал я.
– Я перестану. Честно, перестану.

– Не сумеешь, - сказал Генри, - пока ты жив - не перестанешь. Э-э-х, черт бы тебя побрал, ты даже умираешь с удовольствием!
– Он сжал руками голову и стал качаться взад-вперед, продолжая улыбаться.

– А ты все время улыбаешься, - прошипел я.
– Ты и убиваешь с удовольствием.

– Это не улыбка, - сказал Генри, - а убиваю я для того, чтобы прекратить этот шум. Как тебе это объяснить? Одни люди не переносят, когда кто-то царапает ногтем по стеклу, другие не могут слышать, как лопата скребет тротуар, большинство не выносит скрипа рашпиля по металлу.