Шрифт:
Да, но не отвечать. Не двигаться. Не говорить.
Спать.
Комната, стена, стол, ходящий взад-вперед мужчина, окно, за ним - ночь. Хризантемы, которые можно принять за живые, но понимаешь, что они срезаны и умирают.
Знают ли они об этом?
– Как вы себя чувствуете?
Настойчиво, настойчиво.
– Пить.
Холод и глоток чего-то, вызывающего болезненное сжатие челюстей. Сок грейпфрута. Она бессильно откидывается назад, опираясь на его руку, в другой его руке стакан.
О, нет, это не...
– Спасибо. Большое спасибо...
Попробую сесть. Простыня... моя одежда!
– Прошу прощения, - сказал он, словно читая ее мысли. Некоторые вещи просто противоречили колготкам и мини-платью. Все выстирано и высушено, ждет вас в любую минуту. Вон там.
Коричневая шерсть, колготки и туфли на стуле.
Он предупредительно отошел, поставив стакан возле одинокого графина на ночном столике.
– Какие вещи?
– Рвота. Судно, - откровенно объяснил он.
Простыня может укрыть ее тело, но не смущение.
– Мне так неприятно. Я, должно быть...
Он качает головой, фигура его раскачивается перед глазами.
– Вы перенесли шок, который еще продолжается.
Мужчина заколебался, она впервые заметила у него колебание. Теперь уже она почти читала чужие мысли. Нужно ли ей об этом говорить? Конечно, нужно. И он сделал это.
– Вы не хотели выходить из шока.
– Я ничего не помню.
– Груша, электроскоп. Укол, электростатическая реакция.
– Нет, - сказала она, - ничего не помню.
– Потом, вспомнив: - Нет!
– Возьмите себя в руки, - резко сказал он, и девушка увидела его возле кровати, над собой, почувствовала его руки на щеках.
– Не вздумайте снова уйти, вы можете с этим справиться. Можете, потому что теперь все уже в порядке, ясно? Все хорошо.
– Вы сказали, что у меня рак.
В ее голосе звучало обвинение.
– Это говорили вы, а не я.
– Но я была уверена.
– Это объясняет все, - произнес он, словно освободившись от тяжкого груза.
– Моя процедура ни в коем случае не могла вызвать трехдневного шока. Это было что-то, жившее в вас.
– Три дня?
– Я становлюсь несколько напыщенным - это результат того, что я часто бываю прав. Я был излишне уверен в себе, верно? Когда предположил, что вы ходили к врачу или даже подверглись биопсии? А вы ей не подвергались, да?
– Я боялась, - призналась она, поднимая на него взгляд. Моя мать умерла от этой болезни, тетка тоже, сестре ампутировали грудь. Этого было слишком много, поэтому, когда вы...
– Когда я установил то, о чем вы знали, но чего ни за что не хотели услышать, вы не смогли этого вынести. Вы побледнели, как бумага, и потеряли сознание. И это не имело ничего общего с семьюдесятью с чем-то там тысячами вольт постоянного тока, которые через вас проходили. Я успел подхватить вас в последний момент.
– Он развел руки, показывая красные пятна ожогов, видимые из-под коротких рукавов рубашки.
– Меня тоже почти нокаутировало, - улыбнулся он.
– Но, по крайней мере, вы не разбили себе головы.
– Спасибо, - машинально сказала она и расплакалась.
– Что мне теперь делать?
– Что? Вернуться домой и собрать воедино свою жизнь.
– Но вы же сказали...
– Когда до вас наконец дойдет, что это был не просто диагноз?
– Вы... неужели... Вы хотите сказать, что вылечили меня?
– Я хочу сказать, что в эту минуту вы лечите себя сами. Я уже говорил это раньше, помните?
– Помню, но не все.
– Украдкой (однако он это заметил) она пощупала грудь.
– Она все еще там.
– Если я вам дам палкой по голове, - сказал мужчина с нарочитой грубостью, - на ней вырастет шишка. Она будет там завтра, послезавтра, но через два дня начнет рассасываться. Через неделю она будет еще заметнее, но потом исчезнет окончательно. То же самое в вашем случае.
Только теперь до нее дошла важность этого факта.
– Одна процедура, излечивающая рак...
– О, Боже!
– вздохнул он.
– Снова придется выслушивать тираду. И не подумаю!
– Какую тираду?
– О моем долге перед человечеством. Обычно она имеет три фазы и многочисленные вариаций. Первая фаза касается моего долга перед человечеством и, в сущности, сводится к тому, что я мигу зарабатывать на этой основе. Вторая фаза касается исключительно моего долга перед человечеством, и ее я слышу не часто. Она совершенно игнорирует неприязнь, которую человечество проявляет к принятию полезной информации, если она нe из признанных и заслуживающих уважения источников. Первая фаза отлично это понимает, но ищет способ обойти препятствия.
– Я не...
– начала было девушка, но он прервал ее:
– Упомянутые версии сопровождаются откровениями, вытекающими из веры или мистицизма. Или же принимают этическо-философскую форму, чтобы заставить меня пойти на уступки, вызывая чувство вины, дополненное жалостью.
– Но я просто...
– Вы, - сказал он, целясь в нее длинным пальцем, - лишили себя лучшего примера того, о чем я только что говорил. Если мои предположения верны, вы пошли к какому-то коновалу, который, установив рак, послал вас к специалисту, а тот, сделав то же самое, направил вас к коллеге на консультацию. Охваченная паникой, вы попали в мои руки и излечились. Знаете, какой будет их реакция, если вы сейчас вернетесь и продемонстрируете им это чудо? "Самопроизвольная ремиссия", скажут они. И, кстати, не только врачи, - продолжал он с внезапным гневом, так что девушка задрожала под простыней. Всяк кулик свое болото хвалит. Ваш диетолог уважительно вспомнил бы о своих ростках пшеницы или микробиотическом рисовом печенье, священник упал бы ниц, вознося благодарность небу, а генетик повторил бы свою любимую теорию о скачке поколений и заверил бы вас, что у ваших предков была точно такая же ремиссия, только они ничего о ней не знали.