У Парана звенело в ушах. Из носа капала кровь. Болела ушибленная грудь. Чья-то рука ухватила его за плащ и подняла с земли. Это был Молоток. Целитель сунул ему в руки меч:

— Вперед, капитан! Они удирают!

Паран едва слышал его слова — звон в ушах еще не прошел. Разум отказывался верить тому, что видели глаза. Саперы не обманули. Они и впрямь проложили коридор к Северным воротам. Проход сквозь человеческие тела. Шатаясь, Паран сделал несколько шагов и остановился. Память увлекала его назад, в туннель времени. На ту дорогу в Итко-Кане.

За долгие недели пути сюда Паран часто думал о мести. Ему хотелось оказаться в самой гуще сражения и наконец-то выплеснуть из себя все, что до сих пор не находило выхода и терзало его изнутри. Но сейчас… Любая душа, в которой осталась хоть капля человечности, не могла не содрогнуться от жестокости приговора, каким бы справедливым он поначалу ни казался… Побелевшие лица живых. Мертвецы, скрючившиеся в неестественных позах. Сломанные жизни. Опьянения одержанной победой не было. Вместо него сразу же наступило тяжкое похмелье, когда все представления о справедливости и несправедливости размылись, утратили всякий смысл.

Уцелевшие тенескарии опрометью бежали прочь. Саперы бросили для острастки еще несколько «шрапнелей».

Итак, сжигатели мостов возвестили врагам о своем появлении.

«А ведь по жестокости мы, пожалуй, ничем не уступаем тенескариям», — подумалось Парану.

Ворота никто не охранял, однако темнеющий проем заставил бегущих малазанцев остановиться. Арбалетчики спешно перезарядили оружие. По другую сторону их могло ожидать все, что угодно.

Ходок переругивался с Колотуном. Слух вернулся; Паран слышал каждое слово, но смысла их ссоры не понимал. Разозлившись, баргаст уже хотел что есть силы толкнуть тщедушного сапера, но тут очень вовремя вмешался Штырь и напомнил про мешок, полный «морантских гостинцев».

— Мы так и будем здесь стоять? — спросил капитан у баргаста.

— Зачем же стоять? Проход свободен. Идем дальше, не поднимая шума.

— Куда именно? — спросил Мураш.

— К Невольничьей крепости.

— А это чё такое? — допытывался сержант.

— Светящаяся цитадель. Понял, идиот тупоголовый?

Сжигатели мостов осторожно миновали арку и проскользнули на территорию Капастана. На сей раз все предосторожности оказались напрасными. Опасаться здесь было некого. Но малазанцы все равно остановились. В свете догорающих костров их взорам открылся новый кошмар.

Произошедшее здесь язык не поворачивался назвать ни сражением, ни битвой. Это была самая настоящая бойня, где людей забивали, как скот, а потом торопливо пожирали. Ноги по щиколотку утопали в костях — обгоревших или обглоданных, с ошметками мяса. Судя по внешнему виду, примерно две трети убитых были тенескариями.

— Да уж, паннионцы дорого заплатили за вторжение, — сказал Паран.

«Но каковы „Серые мечи“! Вот тебе и наемники!»

— А им людей некуда девать, — усмехнулся Штырь.

— Приди мы на пару дней раньше… — начал Молоток и осекся.

Заканчивать фразу смысла не было. Зачем, когда и так все ясно?

— Что это с тобой, Хватка? — поинтересовался Мураш, заметив, что капрал сама не своя. — Живот болит, что ли?

— Отстань! — привычно огрызнулась женщина. — Ничего у меня не болит, все в порядке.

— Так это и есть Невольничья крепость? — спросил Колотун. — Ишь ты, даже сквозь дым светится.

— Хватит болтать. Идем дальше, — приказал Ходок.

Не теряя бдительности, сжигатели мостов двинулись вслед за баргастом. За площадью, усеянной костями, начиналась широкая улица. Скорее всего, она вела прямо к освещенной башне. Архитектура домов и зданий по обе стороны улицы — по крайней мере, тех, что еще уцелели, — показалась Парану явно даруджийской. Остальной город, насколько он мог судить, глядя на боковые переулки, где все еще бушевали пожары, был выстроен в совершенно ином стиле, чуждом и непривычном. И везде — трупы. Нагромождения тел. А впереди — целые холмы из покойников. На одной лишь этой улице их было не меньше десяти тысяч. Паран заметил, что похожие холмы возвышаются чуть ли не возле каждого дома. Мокрые от дождя, распухшие трупы громоздились возле развалин бедных лачуг, у ворот богатого особняка, возле разграбленных храмов. В незрячих глазах отражались сполохи пламени, и от этого лица казались живыми. То была жуткая иллюзия, этакая пародия на жизнь.

Чтобы двигаться дальше, сжигателям мостов нужно было взобраться по этому склону.

Подойдя к холму из тел, Ходок не колеблясь стал карабкаться наверх.

Шедшие в арьергарде доложили, что, оказывается, не все тенескарии, уцелевшие при взрывах, разбежались. Несколько сотен их, будто призраки, крались за малазанцами по пятам. Оружия у них почти не было. Выслушав новость, Ходок лишь пожал плечами: это не угроза.

«Мы идем по пандусу из мертвых тел, — думал Паран. — Главное — не смотреть под ноги. Думать только о защитниках, оборонявших эти дома. Об их сверхъестественном мужестве, опрокидывающем все привычные представления. Думать о погибших „Серых мечах“. О тех, кто стоял до конца и прекращал сражаться только тогда, когда его тело разрубали на куски. Или разрывали, что больше похоже на правду.

Мы снисходительно посмеивались над „Серыми мечами“, даже не видя их и ничего о них не зная… А они посрамили всех нас. Это урок… для сжигателей мостов. Уж этих-то бойцов, казалось, ничем не удивишь. Однако вон как присмирели. Урок простой и страшный: мы вступили в войну, где милосердия нет и быть не может».

А ведь холм явно возник не стихийно. Чувствовалось, что его сложили намеренно, с определенной целью. Пандус. Это действительно был пандус, а не бессмысленное нагромождение тел. И вел он на крышу обгоревшего каменного дома, несколько не дотягивая до нее. С противоположной стороны Паран заметил еще один пандус, но огонь превратил его в тлеющий курган.